Слово авторитета

— Прощаться не будем, примета плохая, а в последнее время я стал очень суеверен, — махнув рукой, он ленивой походкой пошел прочь.

Откуда-то из кустов вышли два гладиатора и зашагали вслед за удаляющимся хозяином.

Федосеев остался недоволен собой — подобные вещи в виде парочки мордоворотов нужно замечать мгновенно. Видно, стареть начал. Когда позвонит в следующий раз, нужно будет предупредить, чтобы явился без сопровождения.

Через десяток шагов Закир неожиданно обернулся:

— А знаешь, Степаныч, я тебе предлагаю пересмотреть наши соглашения.

Пятьдесят процентов для тебя будет слишком забористо. Бери двадцать, и хватит… Что-то ты в лице изменился, уж не заболел ли? Ладно, ладно, я пошутил, пусть все останется так, как есть, — и, уже не оборачиваясь, зашагал дальше.

На третий день пребывания в следственном изоляторе Хан сумел убедиться в квалификации своих адвокатов — он был выпущен на волю как человек, не представляющий опасности для окружающих. И это при том, что половину своих сроков он отсидел за «топ-стоп». Правда, ему запрещалось покидать Москву, и он обязан был являться в прокуратуру по первому же требованию. Но это все детали, и по сравнению с неудобствами, которые должны были ожидать его в ближайшем будущем, подобное ограничение носило почти условный характер.

Покинув следственный изолятор, он хотел немедленно уехать из столицы и затеряться на островах Эгейского моря, благо паспорт гражданина Греции давно оттягивал ему карман. Однако адвокаты уверили Хана, что оснований для беспокойства маловато: следовало придерживаться версии, что пистолет он нашел в подъезде собственного дома и намеревался сдать его в ближайшее отделение милиции. Почему же он не сделал этого раньше и отчего на заявлении просроченное число? Объяснение простое — заболел. Если суд потребует, так можно предоставить и справки.

Хан имел привычку всегда носить при себе заявление о сдаче в милицию «найденного» «ствола». Поначалу он каждый день скрупулезно переписывал его содержание, меняя только число. Потом стал проделывать это через день, а затем и вовсе раз от разу. Бывало, что бумажка засаливалась, скручивалась в неряшливую трубочку и так обтиралась на краях, что готова была порваться от малейшего прикосновения.

Именно эта бумага была главным аргументом бригады адвокатов, чтобы представить Хана перед лицом правосудия агнцом божьим. А если учитывать, что заявление было переписано каких-то четыре дня назад, то дело и вовсе представлялось пустяшным.

Выскочив из следственного изолятора, Хан не собирался пускаться в очередной загул, как это проделывало подавляющее число его коллег. Ему хотелось отсидеться на хате и почти в домашней обстановке стряхнуть с себя тюремную пыль.