Таня Гроттер и проклятие некромага

– При чем тут я? Они сами его выкрали! Я всего лишь послала Халявочку в магазин за обезжиренным йогуртом! Халявочка исчез, и мне пришлось съесть за ужином двенадцать пицц! – обиделась тетя Нинель. Она обожала выставлять себя жертвой, хотя, если разобраться, никто насильно в нее пиццы не заталкивал.

Дядя Герман кивнул. Учитывая обычное его желчное состояние, в данный момент он был настроен вполне миролюбиво. Тетя Нинель наклонилась, могучей рукой сгребла оборотня за ворот и, особенно не церемонясь, втянула его в квартиру. Халявий замычал и сел.

– Кофе мне! Голова раскалывается! – простонал он.

– Сейчас как сдам в ветеринарку – будет тебе там и кофе, и какао, – пригрозил дядя Герман.

Халявий нагленько хихикнул.

– Почему это? – удивился Дурнев.

– Ты и твоя жена – оба одинокие, злобные хапуги, бесконечно надоевшие друг другу. Я… ик… ваш ум, честь и совесть. Вам будет без меня скучно, – сказал оборотень и на четвереньках пополз на кухню.

Тетя Нинель, ругаясь, пошла за ним. Примерно так люди ведут себя с нашкодившим котом, который после недельного отсутствия, голодный и грязный, заявляется домой. Слышно было, как она сердито ставит чайник и протыкает большим пальцем чпокнувшую фольгу на новой кофейной банке.

«А ведь, правда, без него было бы тоскливо!» – подумал дядя Герман и подошел к окну. Внизу задыхалась в пробках газовая и нефтяная столица мира, сама уже превращенная машинами в газовую камеру. По Рублевке нескончаемым потоком ползли деньги. Два хилых деревца у подъезда обреченно изображали осень. Некоторое количество желтеющей травы под ними намекало, что где-то далеко, возможно, существует еще природа.

– Все бросить и рвануть в Трансильванию! Там хорошо, там готично, там вампирки с зелеными глазами пьют свекольный сок за здравие наследника Дракулы! – вполголоса произнес дядя Герман.

Последнее время мысли о Трансильвании посещали его все чаще. Москва смертельно надоела. Жена тоже надоела. Душа смутно требовала перемен.

Халявий выпил кофе и мало-помалу стал похож если не на человека, то хотя бы на что-то отдаленно его напоминающее. Тетя Нинель, продолжавшая ругать его за аморальное поведение, мимолетно позавтракала (полтора килограмма обезжиренного творога, половинка индейки и ананас) и отправилась звонить Пипе. Разговоры с дочерью по зудильнику были нужны ей как воздух. Говоря глобально, еда и Пипа – это все, на чем сосредоточилась теперь жизнь тети Нинели. Не будь у нее дочери и пищеварения – этих двух могучих якорей бытия, шут ее знает, чем бы она еще занялась. Разве что японской борьбой сумо.

Изредка до дяди Германа доносились обрывки разговора тети Нинели с дочерью.

– Правда, нормуль? А голос почему такой? – допытывалась тетя Нинель.