Единственный (СИ)

Встряхнувшись, прошу:

— Передай маме, что я завтра к ней заеду…

Промычав “угу”, Палачёв покидает салон. Его темная фигура скрывается в калитке, и уже через пять минут он появляется оттуда снова, неся на руках маленькое вертящееся создание — нашу дочь.

В свете фар мелькает ее черная беретка, красное пальто и полосатые колготки.

Отстегнув ремень, я перебираюсь на заднее сиденье, в ожидании, пока Артур посадит дочь в детское кресло.

— Мама, — звенит ее голосок. — У бабы вода пипит!

Пристегивая Василису к креслу, я слушаю сумбурный лепет о том, чем она занималась в гостях у бабушки, и ослабляю на ее шее шарф. Целую теплый висок дочери, ее губы мажут по моей щеке и на них что-то липкое. Судя по всему, блеск для губ.

Моя беременность и рождение дочери перевернули вверх дном нашу жизнь, ведь это было не запланировано, но ни разу в жизни я не жаловалась на то, что это случилось именно так.

Нашей с Артуром дочери два года. Я стала мамой в двадцать четыре.

Из-за этого мне пришлось уйти из “Четырех сезонов”, а потом и вовсе про работу забыть, но я могла бы начинать сначала хоть сотню раз, если это цена того, чтобы сейчас целовать маленькую пухлую ладонь.

Но Палачёв, кажется, решил, что должен любыми способами компенсировать мне то, что из-за Василисы я была вынуждена оставить свою первую работу, а на вторую могу тратить не больше четырех часов в день.

Словно покупкой того отеля хочет компенсировать мне то, что я компенсировать никогда не просила. Ни тот выбор, который сделала семь лет назад, ни тот, который встал передо мной, когда я увидела две полоски на тесте. Хотя это и не выбор был вовсе. Скорее испуг. Я жутко испугалась. Ответственности, материнства, всего, а потом просто поняла, что счастлива…

Дома мы с дочерью сразу отправляемся в ванную. Ей скоро в постель, так что после купания я заворачиваю Василису в махровый халат и вручаю Артуру, ведь мне тоже не мешает принять душ.

Дочь дремлет вместе с ним на диване к тому времени, как, высушив волосы, я выхожу из ванной. Еле-еле поднимая тяжелые веки, она сопит у него на груди и что-то бессвязно бормочет, пока длинные пальцы отца играют с ее кудряшками.

Артур относит ее в постель, когда возвращается, на обеденном столе его ждет подарок.

Почесав грудь, он смотрит на маленькую коробку, перевязанную красной ленточкой.

— Что это? — спрашивает, посмотрев на меня.

— Открой, — говорю, сложив на груди руки.

— Подарок? — удивляется. — Я какой-то праздник пропустил?

— Нет. Это без повода.

Он возится с коробкой. Срывает ленточку, рвет бумагу. Внутри часы, на которые я потратила свою полугодовую зарплату.

— Там гравировка, — подсказываю.

— Моему единственному, — читает. — От счастливой жены и матери.

Мы смотрим друг другу в глаза, и Артур констатирует:

— Я в восторге.