Возлюбленная герцога

– Мужчины и их нелепые правила относительно медицинской помощи. Ты продолжаешь настаивать, что чувствуешь себя прекрасно, несмотря на расцветающие по всему телу синяки. И похоже, Патрик О’Мэлли сломал тебе нос.

– Ты пришла нянчиться со мной?

Она не ответила, просто скинула капюшон, и масса рыжих кудрей вырвалась наружу. Иисусе, он обожал ее волосы. Это была сила природы, всегда угрожавшая уложить его на обе лопатки. Как и сама она.

Вокруг них сгустилась темнота.

Он тут же возненавидел эту неподвижность и то, что на ее лице снова появилась маска. В Гардене он просчитался.

Сумел сделать так, что она немного приоткрыла ему правду о себе, а потом ретировался. Возможно, она никогда больше ему не доверится.

«Ты никогда ее не вернешь».

Он не мог вернуть девочку, которую когда-то знал, но неужели ему никогда не доведется хотя бы краем глаза увидеть женщину, которой она стала? Неужели она будет ускользать от него вечно?

– Скажи мне правду, – прошептал он, не сумев скрыть настойчивости в голосе.

Она молчала, но поднесла руку к его лицу. Ее пальцы нежно пробежали по распухшей коже под глазом, по желтеющему синяку на подбородке.

По носу, чудесным образом уцелевшему.

– А если я скажу, что пришла подлатать тебя?

Он выдохнул. Почему-то ее слова доставили ему куда большее удовольствие, нежели прикосновения.

– О, тебе достанется непростая работенка.

Он не стал говорить, что сомневается в успехе этого предприятия.

Казалось, она готова была сорваться с места, как будто знала, что он хочет сказать.

«Останься. Пожалуйста».

Ему потребовались все силы, чтобы терпеливо ждать.

Сердце грозило выскочить из груди, когда наконец… наконец-то она протянула руку к полоске льняной ткани, которой он пытался перевязать ребра.

Он подчинился без колебаний и стоял столь неподвижно, что забыл дышать, пока она обходила его кругом, осматривала. Прикосновения ее были нежными, но уверенными, пальцы скользили по ребрам и проверяли, какой урон его здоровью был нанесен.

Он резко втянул в себя воздух, когда она провела пальцами по мышцам живота. Грейс подняла глаза. Взгляд темно-карих глаз словно спрашивал, больно ли.

– Вот это может быть сломано, – негромко произнесла она.

– Откуда ты знаешь? – спросила Грейс.

– Мы оба знаем, что я ломал их раньше.

Тогда Эвану прилетело сапогом в ребро, и в тот раз она тоже его подлатала.

– Уит всегда ловко работал ногами, – прошептала она.

– Сейчас он отлично умеет все. Вырос большим и брутальным. И никогда не проигрывает.

При этой мысли странное чувство в нем зашевелилось – надо же, самый маленький и слабый из них стал самым сильным.

– В то лето, когда он вырос – нам было тогда по пятнадцать, может быть, по шестнадцать, – продолжила она, и голос ее звучал весело, – это походило на колдовство.