Возлюбленная герцога

Потому что там, на ее плече, на три дюйма вниз и на шесть в сторону, была его метка, буква «М», врезанная отцом в его плоть и повернутая на девяносто градусов.

Только больше не «М».

Она превратилась в «Э».

Дыхание в груди сперло, сердце заколотилось, и он не мог подобрать слов, чтобы заговорить. Эта метка внезапно доказывала: все, что он сделал, все, чем он был, все, чем пожертвовал, все того стоило, потому что она его не забыла. Она носила его с собой.

Он протянул руку к татуировке. Она повернула голову и увидела, как он ласкает ее пальцами, такую гладкую на безупречной, нежной коже. Затем накрыл ладонью.

Слово вырвалось из ее рта с дыханием рваным, как его мысли:

– Ты не про татуировку.

Она покачала головой.

– Никаких масок, – шепнул он.

– Было больно, – сказала она. – Боль не отпускала. Дни и недели. – Она закрыла глаза, и в груди у него все сжалось, но Грейс продолжила: – Мне не хватало тебя, как воздуха. Я то и дело просыпалась – в ночи, в сырости, в дождь, в холод. И тосковала по тебе. Забиралась на эти проклятые дома в Мейфэре, и считала чертовы трубы, и воображала, что в один прекрасный день ты уйдешь от него. И уйдешь оттуда. И откажешься от своего титула и вернешься к нам.

Ее глаза наполнились слезами, блестевшими в свете свечи.

– Нет. Не к нам. Ко мне. Я представляла, что ты вернешься ко мне. – Одна слезинка выкатилась из глаза и упала на руку, которой он закрывал ее татуировку. Обожгла его. – А ты все не возвращался.

Каждую проклятую ночь. Он лежал в постели в этом проклятом доме, в богом забытом месте, и рассчитывал путь, каким доберется до них.

– Я надеялась, татуировка облегчит боль. Вроде как откачает яд.

Господи, как ему не хотелось быть для нее ядом.

Она нашла его взгляд и долго смотрела прямо в глаза, поэтому он увидел в них истину, когда она негромко проговорила:

Не слово, оружие. Игла, проткнувшая ему сердце.

– Боже, я ненавидела это имя, – заговорила она. Теперь слова полились легче. – Ненавидела, потому что всякий раз, как Девон с Уитом его произносили, оно вызывало в памяти тебя.

– На мне лежало такое же проклятье – ты преследовала меня всякий раз, как покорный слуга, или жеманный денди, или мамаша, сватающая свою дочь, обращались ко мне «ваша светлость», я с ума сходил от боли и ярости. Постоянное напоминание о том, что мою Грейс уже нигде не найти.

– Значит, вот чем я была? Твоей светлостью?

– Это все, чего я когда-либо хотел.

– Сегодня ночью? – спросила она.

– Всегда, – ответил он. – Вечно.

Он убрал руку с ее плеча, наклонился, легонько поцеловать татуировку и снова посмотрел ей в глаза. Накрыл своей ладонью ее руку, лежавшую у него на плече, и сказал:

– Ты говорила, что это клеймо навсегда сделало меня его рабом.

Она как-то вся обмякла, словно хотела забрать свои слова обратно.

– Нет.