Зачем цветет лори

Он спокойно взял кусок ларийского шелка и вытерся. Застегнул штаны, надел перчатки. Лавочница все так же сидела на полу, глядя на него.

— Заверни вот это, — он кивнул на выбранные товары.

Девушка медленно поднялась, чувствуя, как дрожат ее ноги. Неловко принялась заворачивать ткани и одежду в тонкую бумагу. Ее щеки горели. Мужчина смотрел в окно, на пыльную улицу городка.

Лавочница переступила ногами, подошла к нему, протянула свертки.

— Я… — неуверенно сказала она, — я могу сделать… остальное…

И жарко покраснела, осознав, что именно она предлагает. Незнакомец смотрел ей в глаза спокойно, равнодушно, в зеленых глазах не было ни одного чувства, словно и не было между ними этой странной близости.

Аид положил на прилавок монеты и отвернулся, ему было скучно. Еще одна рабыня. Встреченному на пороге лавочнику он даже не кивнул, и тот проводил недовольным взглядом неучтивого гостя. И бросился внутрь, потому что в лавке плакала его молодая жена.

— Милен, любимая, что с тобой? — вопрошал лавочник, нежно обнимая супругу. — Что случилось? Этот человек обидел тебя?

Милен качала головой, отталкивала его руки и морщилась от поцелуев.

Ее взгляд бездумно смотрел на рассыпанные по полу розовые жемчужины.

Вернувшись в гостиный дом, аид кинул свертки на стол. В соседней комнате была раяна, и даже через стену он чувствовал запах лори, ее запах, который заставлял его жадно втягивать воздух и стоять у стены, надеясь уловить хоть малейший звук. Стены в гостином доме были слишком тонкими для чуткого тренированного слуха аида. Он слышал плеск воды, слышал ее блаженный вздох, когда она опустилась в ванну. Слышал и медленно перебирал нежные ткани, что купил для нее.

Произошедшее в лавке не оставило в его памяти ни одного воспоминания, ни малейшего следа.

Всего лишь еще один жадно открытый рот, не слишком умелый, но свежий и приятный в своей неопытности.

Аид воспринимал это именно так: не девушка — рот.

Хотя аид вообще об этом не думал. Если он хотел кого-то, он брал, потом застегивал штаны, перешагивал и шел дальше. Незначительные моменты бытия, не оставляющие ни чувств, ни воспоминаний.

Единственная, что будоражила его мысли и заставляла снова и снова думать о ней, была раяна. Раяна, которую по какой-то странной прихоти он решил укутать в шелка, одеть как королеву.

Он сжал зубы, заставляя себя выкинуть ее из головы.

В цитадели маленького Рана учили не думать. Учили выполнять приказы. Выбрасывать за ненадобностью мысли, эмоции и чувства, откидывать воспоминания и привязанности. И Лавьер был хорошим учеником. Слишком хорошим. Он так просто отбрасывал человечность, что пугал даже своих наставников. Он не был жестоким, он был… равнодушным. Жизнь не имела для него значения, и самое страшное, что не только чужая, но и своя.