Белла

Я не буду сидеть сложа руки, согласившись с такой ужасной судьбой для моего мальчика. Хочу добиться опекунства над ним — на время или навсегда.

Воцарилась тишина. Даже Батто перестал ворчать себе под нос.

— Какое сейчас наказание за кражу ребенка? — поинтересовался Дэвид. — Смерть через повешение, кажется?

— Это если схватить какого-нибудь мальца и требовать с родителей выкуп. Тогда я не удивлюсь. А это мой собственный сын, которого силой удерживают вдали от меня! Я имею право на опеку!

— А ты не мог бы сначала обратиться в суд?

— Плавильщик Джордж имеет большой вес в графстве.

Только и слышно: «Да, сэр Джордж! Нет, сэр Джордж! Конечно, сэр Джордж!» Мои шансы не так велики.

— Порывшись в бескрайних запасах своей памяти, дорогой Дэвид, накопленных в результате твоего всестороннего образования, ты, быть может, отыщешь старую пословицу — что с воза упало, то пропало.

— Как забавно. Знаешь, в Итоне это была наша любимая пословица. По крайней мере, действовали мы именно так, и ты, похоже, надеешься, что я об этом вспомню. Что ж, продолжай.

— Пока сказать особо нечего, — сказал Валентин, — пока нечего.

Я бы пока ничего не предпринимал, чтобы укрепить в них обманчивое чувство безопасности. Но планы надо составить, обговорить и рассмотреть. Есть много идей, которые можно осуществить. Я должен знать, захочешь ли ты мне помогать?

— Как же я могу отказаться?

Эдвард хотел устроить тихую свадебную церемонию, и Клоуэнс его поддержала. Но его положение в обществе привлекло к ним повышенное внимание. Пожелали приехать брат и невестка. Самый красивый дом в округе — Тренвит, и потому им предложили остановиться там. Нельзя было исключить и прибытия еще десятка близких друзей Эдварда, их предстояло где-нибудь разместить.

Для этого пригодился Киллуоррен. Валентин, который в своей небрежной манере вроде бы обрадовался перспективе нового замужества кузины, предложил комнаты в Плейс-хаусе, но все Полдарки считали, что это приглашение не следует принимать.

Весь август в Нампаре звучало девичье пение. Белла пробовала петь. Но пока что исчезли живость и искрометное веселье. В прежние времена голос Беллы звучал непринужденно за счет хорошо поставленного дыхания и крепких голосовых связок.

Звучал во всей полноте и великолепии. Теперь же в среднем регистре он был довольно уверенным, но когда Белла брала верхние ноты, терял эту уверенность. Пару раз Демельза слышала, как она останавливается, откашливается и начинает сначала. Однажды Демельза вошла в комнату Беллы и увидела, как та сидит перед зеркалом, а по лицу струятся слезы. Как только Демельза вошла, Белла отвернулась от зеркала и схватила платок.

— Ох, милая, — на глаза матери навернулись слезы сочувствия. — Не надо горевать. Голос вернется.