Дочь княжеская. Книга 4

С которым каждая встреча была — как через минное поле: и боялась, и тянуло, и страшно было начать шаг, и… и запуталась совсем! Зато сейчас всё стало просто и ясно. Только поздно.

Сколько времени потеряно зря!

Целая осень, вся зима и часть весны.

Память о Гральнче уколола жгучей болью: хороший парень, весёлый, на голову немножечко стукнутый, но… Братом его назвать бы, да только где он сейчас, в плену ли, выжил ли вообще…

Вот — мешало что, остро понимала Хрийз, вспоминая Гральнча. Детства много было в их отношениях, наивного, незамутнённого, не серьёзного совсем детства. Что с его стороны, что с её. Обиды эти глупые. Поцелуи на ветру…

… и как он мёртвым тогда притворился, когда цветок со скал добывал…

… и жив ли он сейчас вообще.

А сЧай… и не в том даже дело, что он оказался рядом в трудное время.

Он совсем не изменился. Каким был, таким и остался. Океан спокойствия, из которого черпать можно было без оглядки на то, что вскоре может показаться дно. Одним своим присутствием он придавал подземной жизни стержень. И… и… и просто — смотреть на него и понимать, что он рядом. Просто — рядом. Даже если рядом его не видишь, достаточно знать, что он здесь. Живой. И всегда можно найти, ткнуться лбом в плечо и — нет, не заплакать, еще не хватало! — просто побыть рядом, что бы страх отступил и стало легче дышать…

Она думала так, и не понимала, что шагнула в портал взрослой жизни окончательно и навсегда. Не задумываясь, не замечая потери, ничего не храня про запас.

— Летели журавли, летели, летели, — сказала Мила, и Хрийз вздрогнула, внезапно обнаружив возле локтя неумершую безумицу. — На подвор залетели, за столом посидели, да и песню запели, что не ветры зимние повеяли, что не гости незваные наехали, что не место разговоры вести, да вести — где жених, а где невеста, где счастливая песня…

— Ты что? — встревожилась Хрийз, испытав острую, словно кинжал под лопаткой, боль в душе. — Что ты, Мила?

Мила смотрела большими кукольными глазами, потом сказала неожиданно печально и строго:

— Пойди к нему, твоя светлость, и поцелуй. На пороге стоишь, на Грани. Может быть, всего-то и будет у тебя, что один этот поцелуй. Иди, не глупи.

— Ты видишь будущее? — спросила Хрийз.

Мила покачала головой:

— Я вижу глупость. Большую такую, — развела ладошки, показывая, какую именно, — Хрийзтемой Браниславной зовут. Иди к нему. Немного времени у нас ещё есть.

Неизвестно, сколько именно времени вкладывала Мила в своё «немного». Полчаса, час или вовсе несколько минут. И это время утекало сейчас сквозь пальцы чёрной прозрачной водой — не схватишь, не остановишь, не велишь замереть. Хрийз сидела на камне, обхватив себя за плечи, и не находила в себе сил сдвинуться с места. Вот так просто — взять, подойти, поцеловать… Кому другому, может, и просто.