Джульетта стреляет первой

Я специалист в области политических технологий. Юлиана – пиарщик. Но нашей команде явно не хватает хорошего рекламиста.

– Ты считаешь, я соглашусь рекламировать педофилию? – поинтересовалась Садовникова.

– Ну да. Один из постулатов Овертона: нужно обязательно придумать красивый эвфемизм.

– А во-вторых, – бесстрастно продолжал Марк, – выхода у тебя нет.

Увидел, как изменилось Танино лицо, и небрежно добавил:

– Ты, конечно, можешь заплатить штраф за досрочное расторжение контракта и улететь домой. Но я читал твой психологический профиль и думаю, что ты не откажешься принять участие в абсолютно новом, уникальном, удивительном по своим возможностям проекте. Матуа – идеальная площадка, чтобы обкатать технологию. А дальше – весь мир будет у наших ног!

Таня молчала. Марк горячо продолжал:

– Педофилия – мерзость, никто не спорит. Мы тоже резко против насилия над детьми. Против секса с младенцами. Но что делать, если приходит любовь? Красивая и роковая, как у Ромео с Джульеттой?

– Слушай, – поморщилась она, – я не электорат. Не надо пудрить мне мозг.

– Хорошо, – легко согласился он. – Ты насторожена потому, что не знаешь подоплеки. Я тебе о ней расскажу.

В ее классе почти все девочки мечтали побыстрее вырасти и стать проститутками. А Лена плакала над Диккенсом и Гюго, подклеивала в альбом репродукции художников из «Огонька» и ходила в музыкальную школу.

Отцовский НИИ погибал. Зарплату задерживали по полгода. Мать крутилась на двух работах, а вечером, когда магазины закрывались, стояла у метро. Продавала хлеб, конфеты и пиво. Леночкина музыкальная школа подорожала, но родители из последних сил изыскивали средства.

Три раза в неделю Лена сама (сопровождать было некому) доходила до метро «Выхино» (станцию все называли по-старому – «Ждановская») и ехала до «Площади Ногина» – то есть, простите, теперь «Китай-город». Поднималась по эскалатору, выходила на Маросейку (бывшую улицу Богдана Хмельницкого), обязательно совала нос в булочную – пахнет ли теплым хлебом? Иногда (все реже и реже) ей удавалось заполучить любимое лакомство – горячий, с вкусно-твердой ручкой, калач. Потом девочка садилась на троллейбус, ехала три остановки. Переходила дорогу, ныряла во дворы. И оказывалась – в прошлом.

Музыкалку ветер перемен миновал. Гардеробщица по-прежнему читала «Правду» и говорила «товарищи дети». Никто не болтал про Пуго, Ельцина, талоны на сигареты и зверства Сталина. Да, некоторые преподаватели упорхнули – открывать совместные предприятия или играть таперами в кооперативных ресторанах, зато остался самый крепкий и лучший костяк. Те, кто понимал: этюды Че́рни и сонатины Клементи – вне времени.