Господин Гексоген

Все это обеспечит тебе оглушительную победу на выборах, проведение которых я возьму на себя. Я уже строю верную тебе политическую партию, которая оттеснит коммунистов. Подыскиваю ей какое-нибудь сильное звериное имя, например, «Русский медведь»… На устах Премьера блуждала безумная, больная улыбка. В глазах не было видно заведенных зрачков, а только голубоватые мертвенные белки. Казалось, с ним случился припадок – так побледнело от сладкого страдания его лицо.

– Но тебе для твоих деяний, для новых великих реформ потребуется время.

Ты должен освободить себя от шлаков и ржавчины предшествующей эпохи. Ты должен отмыть себя от Истукана. И тогда ты объявишь о великом очищении. Созовешь новый «Двадцатый съезд партии», где выступишь с разоблачениями Истукана. Осудишь преступный Беловежский сговор, уничтоживший великий Советский Союз. Заклеймишь преступный расстрел Парламента и убиение невинных людей. Назовешь преступлением уничтожение цветущего Грозного средствами артиллерии и авиации. Выведешь на свет чудовищные факты коррупции, торговли алмазами, нефтью, государственными секретами. Назовешь главных преступников. Их осудят под ликованье толпы, а ты будешь ослепительно безупречен, что позволит тебе править Россией, вернуть ей былое величие!..

Белосельцев взглянул на Гречишникова и Копейко, которые сидели молча, потупясь.

– Ну что, ты согласен? – Зарецкий наклонился к Премьеру. – Начнем операцию в Дагестане?

– Да, – слабо отозвался Премьер.

– Тогда созывай силовых министров. Я отправлюсь к Татьяне Борисовне, чтобы она приготовила Президента. А сейчас мы позвоним Басаеву…

Зарецкий движением фокусника создал из воздуха мобильный телефон. И пока он набирал номер, отправлял сигнал через реки и горы, в далекое ущелье, где в вечернем саду, на ковре, под яблоней, отвалившись на шелковые подушки, дремал утомленный воин и восточная дева шелковыми пальцами растирала ему ноги, Белосельцев вспомнил недавний звонок Астроса.

– Шамиль, салям алейкум!.. – Зарецкий изобразил на лице радость встречи. – Обещал позвонить – и звоню!.. Прости, если потревожил твой сладкий сон!.. – Пока Зарецкий молчал, выслушивая далекий ответ, Белосельцев представлял, как морщится шелк подушки, в который упирается локоть Басаева, как на яблоне светятся наливные плоды, и смуглый охранник за цветущей изгородью колыхнул лежащий на коленях «Калашников».