Государь (СИ)

А старшему брату недавно его сеунчи как раз доставили целую кучу грамоток и донесений от Литовской пан-рады, и наособицу — ларец с письмами от великого канцлера Радзивилла! Еще прибыл целый ларь с челобитными и прошениями менее именитой шляхты и болярства — одним словом, верные подданные явно скучали и даже грустили в разлуке с любимым законным правителем. Без которого им никак не получалось ни одну важную тяжбу толком рассудить, ни помощи какой от великокняжеской казны получить, ни даже сына или дочку пристроить в придворное служение… Сплошные негоразды, в общем.

— Да не особо пока, чуть более трети. Но я надежды не теряю: язык у бывшего ландмейстера Ливонского ордена подвешен хорошо — да и польские подсылы серебро на подкуп не жалеют.

Пока старшие царевичи вполголоса переговаривались, служители выставили на стол пироги с ягодами, ватрушки с творогом, и восточные сладости московской выделки. Точнее Аптекарского приказа, в котором научились делать отличный рахат-лукум, яблочную пастилу, халву аж трех видов и конечно — разнообразный темный и светлый шоколад с ореховой начинкой. И вот как после этого запрещать дочери ее занятия алхимией? Ведь у нее и полезно выходит (для казны так особенно), и вкусно очень!.. Совсем взрослая уже стала, красавица и разумница преизрядная… Провожая взглядом небольшую толпу уходящих прочь служителей и стольников, правитель Руси кое-что припомнил, звучно хмыкнул и негромко произнес, словно бы размышляя вслух:

— Из Посольского приказу донесли, что император цесарцев[2]Максимильян собирается нынешним летом Великое посольство к нам прислать. Хочет о мире говорить, о союзе против султана Селима, о торговлишке разной… И о невесте для одного из своих сыновей.

У Евдокии от таких новостей из пальцев выпал кусочек нежной пастилы, угодив в кружку с горячим травяным чаем.

— Уже и Габсбурги признают нашу силу, раз желают породнится. Что скажешь, сыне?

Хоть отец и не называл конкретное имя, всем было понятно, к кому именно он обратился:

— Скорее, спешат привлечь нас к своему противостоянию с Османской Портой, батюшка.

— Не без того. Ну так гуртом даже нечистого бить сподручно, а уж турка сам Бог велел!

Царевич Иван, аккуратно кроша серебряной ложечкой плотный кус халвы, проворчал себе под нос (однако отец все равно услышал):

— Нам бы самим кто против крымчаков помог!..

Федор на это согласно угукнул. Меж тем почти четырнадцатилетняя царевна так и сидела не жива, ни мертва, напряженно впитывая каждое даже не слово — но звук.

— И кого из девиц Старицких ты хочешь им предложить, батюшка? Старшую Еуфимию?..

Вот тут удивились вообще все — даже молчаливая Аглая, и та уставилась на своего господина и наставника в легком замешательстве.