Я не выйду за варвара (СИ)

Это верно виденье, бред, сон… Очень плохой. Самый плохой из всех, что мне доводилось видеть.

На императорском ложе на спине лежал Джордж. Весь бледный, покрытый пятнами. Под ним огромное желто-коричневое пятно. Голова запрокинута вверх. Щеку рассекает огромная царапина. Испачканный рот открыт. А глаза… Они тоже открыты. Зрачки узкие и устремлены в сторону, на нее. На Анну Аврору. Такую же бледную и неподвижную. В разорванном, испачканном платье.

Она сидела полулежа, облокотившись о спинку кровати. Прямо рядом с Джорджем. Голова опущена. Подбородок покоился на обнаженной груди.

Ее очи, всегда яркие и живые, были закрыты. Их обрамлял веер спутанных слипшихся ресниц. Ноги поджатые под себя. Руки задраны вверх, привязанные к витиеватым узорам спинки кровати. А кожа… Ее белая кожа под разодранным платьем покрытая какими-то пятнами.

Этого не может быть. Этого всего не может быть. Это неправда. Бред.

Голова кружится. Я зажмуриваю глаза и пытаюсь проснутся. Ничего не получается. Ну же. Разбудите меня кто-кто-нибудь. Разбудите, пожалуйста, я больше не могу. Я не могу видеть ее бездыханное тело. Мое сердце просто не выдержит.

Так же, как не выдержало ее.

Картинка перед глазами плывет. Размывается, но не исчезает. Я хватаюсь за голову, зарываясь пальцами в волосы и падаю на колени. На мраморный пол, звонко ударяясь пустыми ножнами об него.

Так громко, что я даже не сразу слышу звуки, что доносятся с кровати.

— М-мм… — мычит кто-то девичьим голосом.

Что это? Бред, опьяненного горем сознания? Слуховые галлюцинации? За мычанием раздается шелест платья, скользящего по простыни. Я поднимаю глаза и теперь к слуховом галлюцинациям добавляются визуальные.

Несколько секунд сижу на коленях, пытаясь прийти в себя, и вдруг понимаю: мне не кажется. Это все наяву.

Анна Аврора, душа моя, жива… Она жива и больше ничего не имеет значения!

Эта ночь была самой длинной в моей короткой жизни. Мучительной, невыносимой. Временами мне казалось, что я не доживу до утра, а порой была уверенна, что все закончилось и я уже в преисподней.

Моя пытка, мое наказание, данное мне неведомо за какие грехи, началось сразу же, как за нами закрылись огромные резные двери. Позолоченные, вычурные, слишком прекрасные для такого ужасного места, как наша с Джорджем спальня.

Да, именно эти неуместные, не побоюсь этого слова больные мысли о какой-то там двери проносились в моей голове в тот момент.

Наверное, охваченное животным ужасом сознание, просто пыталось спастись, не дав мне сойти с ума, отвлекаясь на всякого рода чушь, такую как узоры на дубовых дверях, белый полупрозрачный балдахин над кроватью, такие же белоснежные простыни и много другое, что окружало меня в тот момент.

Я помню все, что было в ту ночь.