Обратная сила. Том 2. 1965–1982

Спустя годы Вера даже не могла вспомнить, что она ела и как была одета. Только несколько эпизодов, словно яркие картины, стояли перед ее глазами и не забывались.

…Вот она стоит под окном комнаты, где староста разговаривает с Прокофьевной – противной злобной бабой, которая всегда с какой-то гадливостью смотрела на худенькую Веру, тащившую на плечах коромысло с двумя полными ведрами воды, и шипела ей вслед: «От глиста-то сопливая, прости господи!»

И вот теперь эта Прокофьевна, понизив голос, доносила старосте:

– Любка Ковач жидов у себя в подвале прячет, я те точно говорю, вот истинный хрест.

Надо бы облаву там устроить да повывести их всех, и Любку заодно как пособницу жидовскую.

– Устроим, – пообещал староста.

Вера замерла. Перед глазами встали лица бабушки Рахили и Розочки… Надо что-то делать!

Она примерно представляла себе, о каком именно доме шла речь, он находился неподалеку. Вера помчалась туда, заметила в огороде хозяйку, быстро проговорила: «Вас выдали старосте, будет облава» – и убежала, надеясь, что никто не заметил ни ее вояжа, ни ее отсутствия.

Она ужасно волновалась, не зная точно, правильно ли определила дом. А вдруг та, кого назвали «Любкой Ковач», живет совсем по другому адресу? И та женщина, которой Вера передала свое сообщение, просто-напросто выдаст девочку старосте?

Весь вечер она напряженно прислушивалась к каждому произнесенному хозяевами слову и успокоилась только тогда, когда услышала, как староста сказал жене:

– Набрехала все эта Прокофьевна, будь она неладна, вот же ж неймется бабе.

Значит, евреев успели вывезти. Ту ночь Вера помнила необыкновенно ярко: до самого утра она не спала, представляя себе в красках и подробностях, как прятавшиеся в подвале люди спаслись и как она, Вера, отомстит той противной сволочи, которая их выдала…

…Вот она в огороде, рубит ботву большим острым ножом.

Нож соскакивает и режет руку, льется кровь, но Вера не обращает на это внимания: работу надо доделать, иначе хозяйка поколотит – она на расправу скорая, и рука у нее тяжелая. На крыльцо выходит адъютант коменданта, Вера видит только его сапоги, выше, по старой привычке, глаз не поднимает. Офицер несколько секунд смотрит на Веру, возвращается в дом и выходит с бинтом и какой-то мазью. Молча обрабатывает рану, накладывает повязку и уходит.

За все время от бегства из гетто и до возвращения домой это было единственное проявление заботы и тепла, которое Вере Малкиной довелось испытать. Почему немецкий офицер отнесся к ней с сочувствием? Может быть, видел, как измываются над наймычкой хозяева, и просто пожалел ребенка, а может быть, был сам по себе добрым человеком.