Связной

Небольшой стол, застеленный темно-зеленой клеенкой, стоял у самого окна, на нем возвышались выкрашенный в зеленый цвет металлический чайник с закопченными боками, кастрюля с остатками подсохших макарон, початая бутылка водки и граненый стакан рядом с ней. Ничего лишнего. Ровно столько, сколько нужно для жизни. Фарфоровые тарелки и хрустальные вазы тут не держат. Барачные комнаты очень напоминают друг друга — разница лишь в количестве проживающих. Может, еще в вещах: у кого-то они — получше, у кого-то — поплоше. Тем интереснее поиски. Стараясь не пропускать ни одного предмета, Тимофей тщательно осматривал шкаф: брал в руки книги, переворачивал страницы, тщательно их отряхивал.

Ничего! В вещах тоже пусто!

— Товарищ старший лейтенант, — услышал он вдруг голос старшины.

— Что там у тебя? — повернулся Тимофей.

— Вот, — протянул Сидорчук небольшую матерчатую сумку. — Кажись, то, что нужно.

Романцев открыл сумку и заглянул в нее.

— Ничего себе! — не сумел сдержать он невольного восклицания. — Привести этого гада!

Ввели задержанного.

— И что это, по-твоему?

— А я почем знаю? — равнодушно отреагировал Панченко, едва глянув.

 — Да и сумка эта не моя. Как она сюда попала, не знаю. — Кивнув на дверь, сказал: — Коридор у нас длинный, полсотни душ здесь живут, каждый из них мог подложить. Дверь-то я не закрываю. Может, кому-то на ногу наступил, вот он и затаил обиду, злыдень! Подкинул чего-то!

— А ты разлепи глаза и посмотри, что это такое, — сурово потребовал старший лейтенант.

— И что это? Я не в курсе, — заглянув в сумку, покачал головой Анатолий.

— Не в курсе, значит? А ну, старшина! — приказал Романцев.

Ударом кулака Сидорчук сбил Панченко на пол.

— За что?!

— А вот я тебе сейчас объясню, — терпеливо проговорил Тимофей. — Это батареи от немецкой рации… Что же ты так опростоволосился, любезный? Такой осторожный, и тут такое… Ай-яй-яй! В какой-то момент я даже хотел тебе поверить.

Анатолий Панченко поднялся. Из разбитого рта на светлую рубашку капала кровь.

— Я уже сказал, я не знаю, откуда они взялись, — упрямо проговорил он.

— Вижу, что ты твердолобый, одно слово — хохол! Вот только упертости мне тоже не занимать! Выводи его, Сидорчук… на свежий воздух. А уж в отделе я с ним поговорю… пообстоятельнее.

Человек он душевный, понимающий, так что времени для него мне не жалко.

Двое бойцов вывели Панченко в тускло освещенный коридор. Дверь соседней комнаты слегка приоткрылась, в узком проеме показалось привлекательное личико, но, заприметив людей в военной форме, женщина тотчас опасливо захлопнула дверь. В дальнем конце коридора громко заплакал ребенок, но вскоре, успокоенный взрослыми, примолк.

— Тебя бы, Ирод, засадить нужно было! — прозвучал вдруг из соседней двери задорный женский голос.