Поединок соперниц

Сам воздух в такие ночи манит к ласкам и страсти. Я же шел подле самой желанной женщины, не смея и думать, чтобы коснуться ее. Я хотел уберечь ее от себя.

Наконец я остановился.

— Теперь возвращайся, Гита.

Она молчала. Тугими толчками кровь била в мои виски.

— Возвращайся. Иначе я не сдержусь. Обниму тебя… и больше не отпущу.

Она чуть качнулась, словно слабея. Драгоценный атлас выпал из ее рук.

— О, если бы ты только обнял!..

В этом голосе звучала страстная мольба, и все мое тело пронзила дрожь.

Все. Я жадно и торопливо целовал Гиту, заново узнавая вкус ее губ, аромат ее волос… Мои руки, словно припоминая, скользнули по ее талии, коснулись бедер.

Я узнавал эти плавные изгибы, их тепло и упругость… Ее ответные ласки сводили меня с ума — она отвечала с неистовым пылом.

Почему мы жили без всего этого? Почему?

У меня не было ответа и не было времени искать этот ответ. Пусть случится то, что должно случиться…

Подхватив Гиту на руки, я понес ее под своды леса.

На стене над моим ложем растянута пушистая волчья шкура. Я сам убил этого волка прошлой зимой, а шкуру повесил над постелью.

Теперь мне удобно сидеть, чувствуя спиной мягкий мех, и перебирать струны лютни.

Я пел французскую песнь, сочиненную Гийомом Аквитанским:

Унылая песнь, да и на душе у меня не лучше. А ведь до вчерашнего дня я был всем доволен. Пока не появился граф и я не испытал горечь разочарования. И вот — сижу, извлекая из лютни скорбные стоны, сна нет, хотя уже утро и все отсыпаются после вчерашнего дня празднества.

Я продолжал напевать:

Из-за занавеси алькова, где стояло мое ложе, я видел у противоположной стены Эйвоту. Она кормила девочек — свою дочь и дочь госпожи, оттого и сидела отвернувшись, лишь порой оборачивалась и рассерженно хмыкала.

Слов этой песни на южнофранцузском она не разумела, но сама мелодия, медлительная и печальная, говорила о том, что лежало у меня на душе. А Утрэд, спавший на лежанке, нарочито натягивал на голову одеяло, чертыхался и просил меня не надрывать душу и дать добрым людям передохнуть.

Да какое мне, в конце концов, дело до всех этих простолюдинов, что обращаются со мною чуть ли не как со своим приятелем только потому, что я живу из милости у их госпожи! Я рыцарь, и не им указывать мне!

И все-таки я отложил лютню.

Самое время подумать о моем положении и о том, как теперь жить. Но мысли разбегались, как перепуганные мыши, поэтому я откинулся на волчий мех и погрузился в воспоминания.

В благодатных долинах провинции Дофине во Франции, в замке, где прошло мое детство, матушка часто рассказывала мне удивительные истории о том, как прекрасная дама ухаживала за раненым рыцарем, и кончалось тем, что она влюблялась в него.