Пограничье

Мать-хозяйка! Сколько еще перламутровых и жемчужных застежек на платье этой трепещущей идиотки?! Подобно героине романа с многообещающим названием «Холодное сердце пирата», я с трудом сдержала досадный стон и снова посмотрела на часы.

   За окном мэкнула Зойка, и почти сразу Лорридис произнесла, не отрываясь от вышивания:

   — Павлик вернулся.

   Книга с глухим стуком упала на пол, когда я вскочила с кресла и неуверенно шагнула к двери. Мама Эро поджала губы, бросив быстрый взгляд на лежащий на полу шедевр русалочьего искусства, а Диллинхель, не глядя в мою сторону, поднял с доски одну из фишек и негромко произнес:

   — Полагаю, ты его найдешь за левым крылом дома.

   Я раздраженно втянула носом воздух. Уж как-нибудь найду, можете не волноваться. Но вслух я только вежливо поблагодарила главу семейства за информацию, с трудом сдерживая нетерпение вышла из гостиной и закрыла за собой дверь.

   — Ты уверен? — спросила мама Эро.

   — Пусть лучше узнает сразу, — загадочно ответил Диллинхель, а я почему-то испугалась, прижала обеими ладонями вдруг подпрыгнувшее на месте сердце и побежала искать проклятое левое крыло.

   Павлик нашелся в саду. Он стоял на коленях под белоствольным кленом и рассматривал что-то спрятанное в его корнях. Самым же удивительным было то, что Зойка, отиравшаяся возле сыщика, не норовила цапнуть его за заманчиво обтянутый новыми штанами зад, а с видом задумчивым и грустным просто стояла рядом.

   Я подошла. Листья еле слышно шелестели под моими ногами, но Павлик не посмотрел в мою сторону, я же, дойдя до него, дотронулась ладонью до его спины и заглянула через плечо.

   Это был серый камень средних размеров, в центре которого находилась маленькая аккуратная табличка, на которой ровным почерком было написано всего три слова. Безмолвно шевеля губами, я почитала все три. Задумчиво почесала висок и прочла их еще раз вслух:

   — Ирокез Могиканович Жмуль.

   Павлик вздрогнул всем телом и обреченно вздохнул, а я вдруг севшим от испуга голосом спросила:

   — Поль, ты что же, получается, в некотором роде домовой?

   Вместо ответа он еще раз вздохнул.

   — Можешь начинать смеяться.

   Сначала я растерянно моргнула, все еще продолжая сочувственно поглаживать расстроенную спину своего приятеля. А потом до меня дошел смысл его слов, и я разозлилась, больно — надеюсь, что больно — ущипнула его за левое ухо и констатировала факт:

   — Дурак ты, Пашка! — и шагнула назад, намереваясь уйти, но ничего у меня из этого не вышло, потому что, не поднимаясь с колен, Эро развернулся и ловко обнял за талию, уткнувшись лбом мне прямо в солнечное сплетение.

   — Чего? — я нахмурилась, недовольная собственной реакцией на его слова и прикосновения.