Пограничье

   — А что его искать? — Карп Сомович приступил к протиранию следующего стула. — На крыльце они маются. А там, между прочим, дождь.

   Дуная посмотрела на меня недобрым взглядом и решительно вырвала Оливку из моих не ко времени ослабевших рук.

   — Идешь туда, — жест в сторону улицы, — говоришь, слушаешь, назад без него не возвращаешься.

   И зная, что спорить с Дунаей бесполезно, я побрела к выходу.

   Павлик, действительно, стоял на крыльце, мокрый как мышь, и как мокрая мышь насупившийся. Посмотрел на меня мрачно и, вытерев залитое водой злое лицо пятерней, произнес:

   — Знаешь, Сонька, ты самый бессовестный человек в мире!

   Я попробовала возмутиться, но сразу заткнулась, потому что Павлик продолжил:

   — Сначала ты меня доводила эротическими снами.

Лучше молчи. Доводила и делала вид, что не при делах. Когда я намекнул на поцелуй, ты заявила, что от моих поцелуев тебя тошнит. Когда я предложил тебе выйти за меня замуж, тебя вырвало. И все бы ничего! Но после того, как я признался тебе в любви, ты сказала, что не хочешь меня видеть и просто ушла.

   Павлик передернул плечами, когда особенно большая и холодная капля упала ему за шиворот, а потом спросил:

   — Что ты молчишь?

   Я пожала плечами, честно не зная, что на это ответить. Разве что…

   Шагнула вперед из-под козырька, скрывавшего меня от по-весеннему мощного ливня, и, подняв руки, крепко обняла Павлика за ледяную шею, прижавшись к его мокрой груди.

   — Простудишься же, чудовище… — он попытался затолкать меня назад под козырек, но я уперлась не хуже Зойки и замотала головой из стороны в сторону.

   — Черт знает что со мной творишь… — пожаловался Павлик и большими пальцами рук вытер горячие капли с моих щек.

   Он вдруг побледнел и громко втянул воздух сузившимися ноздрями.

   — Если ты сейчас скажешь, что не хотела... Или, например, что я твой самый-самый лучший друг…

   Когда он произносил слова «самый-самый лучший», то смешно скривил нос и стал как две капли воды похож на Юлку Ясневскую, у меня прямо в груди защемило.

   — Не скажу, — я провела носом по ключице, выступавшей в расстегнутом вороте рубахи, и повторила:

   — Не скажу.

Но ты должен знать…

   — Что? — Павлик наклонил голову, явно млея от того, как жадно я втягиваю в себя его теплый мятный аромат.

   — Я не умею любить.

   — Это не страшно, — прижал меня к себе крепко обеими руками, окончательно вытягивая под ливень. — Я научу… Ты только позволь мне, милая, ладно?

   И вот никогда не подумала бы, что скажу это, но все-таки.