Пограничье

И если ты не дашь мне то, что я хочу...

   Он замолчал, оборвав себя на полуслове, и прислушался к взрыву хохота за своей спиной, затем поморщился, снова обнажив клыки и брезгливо поделился:

   — Не люблю Речной город, хотя местные девочки очень сочные, — развязно подмигнул и, неожиданно снова став серьезным и страшным, наклонился ко мне и прошептал, обдувая теплым дыханием мое лицо:

   — Не очень удачное место для важного разговора. Через час в «Пьяной свинье». Знаешь, где это?

   — Найду, — ответила я, не глядя на Гринольва.

   — Опоздаешь, и я заберу мальчишку, — выдохнул он прежде, чем оставить меня одну.

   Я совершенно точно знала, что потребует от меня вожак клана Лунных Волков. Я была уверена в этом на сто, нет, даже на двести процентов. И я не готова была это ему дать.

   Я закрыла лицо ладонями и обреченно сползла по стене на пол слепой ниши. Вспоминать не хотелось. Я столько лет уверяла себя в том, что ничего этого не было, что мне просто приснилось…

   Медленно опустила руку вдоль шеи, не отрывая пальцев от кожи, миновала корсет, добралась до кармана, где были спрятаны аккуратные розовые очки и, зажмурившись, спросила у дождливого неба:

   — Что мне делать, мама?

   История об одной окончательной смерти, прощании, боли и слезах.

   На хуторе вожака клана Лунных Волков, отгороженном от всей остальной деревни, было на удивление темно и тихо. Избалованные волчата не гоняли по двору полудохлых зайцев, не играли в салочки или прятки, не пугали, внезапно выскочив из-за угла, глупых сук.

   Прислуга не сновала туда-сюда.

   Охотники не обсуждали последний поход, а единственный представитель другого народа, молоденькая смешливая кухарка, спала на огромной печке, поджав коленки и уткнувшись любопытным носом в тяжелую медвежью шкуру.

   На хуторе вожака клана Лунных Волков, кажется, вообще никого не было. И если бы в женском флигеле не горел свет, можно было бы подумать, что новая жертва хозяина здешних мест все-таки нашла в себе силы наложить на себя руки.

   Но свет в женском флигеле горел, а молоденькая девочка, больше похожая на ребенка, чем на рано оформившуюся девушку, стояла над столиком для шитья, сжимая и разжимая кулаки.

   Глаза ее остановились на толстой игле для валяния шерсти, а горло ходило ходуном от непрерывного сухого складывания.

   — Я смогу, — наконец прохрипела девочка и коснулась указательным пальцем острия, — я должна… мама не смогла, а я смогу…

   Хозяйка женского флигеля вдруг замерла, повернув голову в сторону черного окна, шагнула к подоконнику и, сделав туннель из ладоней, прижала лицо к стеклу.