Пограничье

   — Они помогут тебе быть счастливой, девочка, — решительно опроверг мои слова Вельзевул Аззариэлевич. — Оставь прошлое в прошлом. Просто живи. Жизнь прекрасна и удивительна, поверь!

   Сложно верить человеку с такими одинокими глазами, сложно смотреть в лицо своему страху, так чертовски сложно прятаться от жизни!

   — Соня, — Пауль положил руку на мое колено и почти в тот же миг отдернул, словно обжегшись, со словами:

   Медленно взяла его за руку и положила назад. Мне совсем-совсем не страшно. Вот ни капельки. Не рядом с Павликом.

   Афиноген мурлыкнул, прыгнув к захныкавшей Оливке, а я решилась посмотреть в глаза Эро.

   — Это ты меня прости. Я тебе верю, правда.

   И в доказательство прижала его кисть своей рукой.

   — Видишь, никаких истерик. Меня даже не тошнит! — гордо и немного удивленно сообщила я.

   Признаков тошноты и приближающейся паники действительно не было.

   — Я рад... — тоскливо ответил Эро и косо ухмыльнулся.

   Осторожно высвободил свою ладонь из моего захвата и, словно извиняясь, произнес:

   — Но нам правда надо ехать, если мы хотим успеть до заката.

   Кажется, он обиделся, но возможно, это только очередной приступ моей паранойи.

   Старуха проснулась непривычно рано, скрипя и постанывая, спустила ноги с высокой кровати и посидела с минуту, рассматривая в полумраке осенней ночи скрюченные пальцы с разбухшими изношенными суставами. Жизнь прошла как-то незаметно: казалось бы, еще вчера они с подружками пускали венки по воде, гадая, кто из них раньше выйдет замуж, а уже сегодня зима основательно забелила голову и прибила спину к земле сугробом старости.

   В умывальне безжалостное зеркало глубокими морщинами и выцветшими глазами констатировало скоротечность жизни. Куда пропала красота? Словно корова языком слизнула…

   — Что ты бормочешь, мать? — проворчал муж, отворачиваясь к стене. — Не спится ж тебе…

   Не спится, давно не спится и тревожно гонит из дому, едва умолкнут полуночные птицы. Совсем как в молодости, когда бабкина кровь не давала покоя и гнала прочь из дома. Пройтись по осенней росе, рассекая вмиг повлажневшим подолом молочный туман, передернуть от морозного воздуха плечами, распустить черные тяжелые косы и танцевать, подняв руки навстречу к матери-луне.

   Но косы давно уже не черные и не густые, а руки не так-то просто поднять над головой, да и подруги по танцам не один десяток лет танцуют в другом месте.

   Осторожно ступая по предательским половицам, старуха дошла до двери, принюхалась к тяжелому ночному духу дома, изогнула шею и оскалилась на пискнувшую в углу мышь, повернула щеколду и шагнула во двор.

   Луна совиным глазом смотрела с еще совершенно черного неба.