Правила обманутой жены

А то я о ней забыла на целых четыре секунды.

— Я не о том, что случилось в прошлом, Надя. А о том, что происходит сейчас. Конечно, вы можете сказать: своих детей заведи, а потом поговорим. Я был бы счастлив, если бы у меня был такой сын, как Сергей. Всегда мечтал именно о таком. Поэтому так переживаю за него и за вас. Отпустите его, Надя. Пусть сам падает, поднимается, набивает шишки. Знаете, вы можете сейчас меня возненавидеть, но я скажу: вы заперли его в клетке. В маленькой и темной комнате, где только вы и он. Внутренняя эмиграция. Люди уезжают в другие страны.

А вы, Надя, уехали в себя, внутрь, и увезли туда же Сергея. И боитесь даже высунуть нос наружу. Как у Бродского, помните?

Не выходи из комнаты, не совершай ошибку.

Зачем тебе Солнце, если ты куришь Шипку?

За дверью бессмысленно всё, особенно — возглас счастья.

Только в уборную — и сразу же возвращайся.

Выпустите его из этой темной комнаты. Дайте вырваться на волю. Дайте ему почувствовать себя взрослым — он этого хочет. Видно же. Недаром его кумир — Ведьмак: мутант, урод, с лицом, иссеченным шрамами. Но у него есть особая магия и железная сила воли.

Он один против всего мира. Он — последний герой. И именно так себя ощущает и воспринимает Сергей. А вы этого не видите. Вы даже обращаетесь к нему, как к маленькому.

— Он для меня всегда будет маленький.

— И это нормально. Но не обязательно ему это показывать. Помню, как злился, когда моя мама называла меня сыночком, Платонушкой, — он отвернулся. — Так раздражало! Я ж мужик уже. Мне целых одиннадцать! Сейчас бы всё отдал, чтобы услышать ее голос, — он замолчал, тяжело дыша.

Мне так жалко его стало! Я осторожно прикоснулась к его широким плечам.

Они слегка вздрагивали. Я обняла его сзади и прижалась к нему. Мужики! Сильные, уверенные в себе, крутые. А внутри все равно дети. И скучают по маме. Потому что мама всем нужна. В любом возрасте. И мне тоже. Так иногда хотелось просто поплакать у нее на груди. Пожаловаться, поныть. Просто чтобы она выслушала. Но с моей мамой это невозможно. Место на ее груди прочно занял отчим.

— Всё хорошо, — прошептала я. — Всё хорошо… Платонушка.

Он резко обернулся. В его глазах стояли слезы.

— Повтори, пожалуйста! — прошептал он.

— Платонушка, — сквозь слезы улыбнулась я.

Он вдруг крепко обнял меня и прижал к себе.

— Ты самая лучшая, Надя! Ты сама не знаешь, какая ты!

— И ты не знаешь меня, Платонушка.

— Я тебя знаю наизусть, — он встал, прошёл по кабинке взад-вперёд, остановился передо мной и проникновенно прочитал:

В тот день всю тебя, от гребенок до ног,

Как трагик в провинции драму Шекспирову,

Носил я с собою и знал назубок,

Шатался по городу и репетировал.

— Маяковский? — предположила я.