Измена. (не) Любимая жена (СИ)

Но родительница уже ёрзала на своём месте, явно раздосадованная тем, что в их разговор вклинивалась его личная жизнь.

Особенно как раз когда она желала вытянуть из него хоть что-нибудь о происходящем в этой самой личной жизни.

— Супруга?

Он мотнул головой, и она поджала губы. Раздумывала, стоит ли доверять его немому ответу.

— По работе?

— Это неважно.

— Герман… ты, видимо, стал забывать, что ты не только сверхзанятой деловой человек с миллиардами за душой. Ты ещё и мой сын! И сейчас я пытаюсь поговорить со своим родным сыном после почти двухмесячного молчания, а в ответ слышу только односложные отговорки!

По-своему она была права. И, возможно, разумнее всего было откупиться малой кровью. Чтобы поскорее завершить свой визит и отправиться навстречу тому, что окончательно разделит его жизнь на до и после.

— Извини. Ты права. Что именно ты хочешь знать? — ни один мускул на его лице не дрогнул, но всё, о чём он сейчас думал, это страшное слово «доказательства» из сообщения Марины.

Мать снова подцепила пальцем цепочку, стараясь не встречать его взгляд:

— Хочу знать, что у вас приключилось. Вы… поссорились?

Его взгляд на мгновение приковался к молчавшему телефону.

— Значит, поссорились, — заключила из его молчания мать. — И… сильно? Сильно поссорились?

Что ею двигало в попытке вытащить из него ответ? Уж точно не стремление посочувствовать — и он очень скоро убедился в верности своих предположений.

— Достаточно сильно, чтобы поднять вопрос о разводе.

Очень глубоко в душе, где ещё ютилась не до конца вытравленная с годами юношеская наивность, он почти неосознанно надеялся, что матери хватит такта опечалиться. Хотя бы для вида.

Но пора бы додавить наивность в себе до конца. В его мире быть наивным даже на один процент из ста — смерти подобно.

Мать отпустила цепочку и подалась вперёд, нависнув над столешницей.

— Герман, не дари мне надежду… Ты это серьёзно? Прошу тебя, скажи, что серьёзно.

Он на мгновение прикрыл глаза, борясь с желанием помассировать припухшие от недосыпа веки.

— Вижу, мне таки удалось тебя сегодня порадовать.

— Господи, неужто… — мать откинулась на высокую спинку обитого кремовым велюром стула. — Неужто у меня появится надежда, что вы с отцом наконец-то примиритесь.

— Я б на твоём месте её не питал.

— Поверь мне, он тебя простит.

— Он меня простит? — недобро усмехнулся Герман. — Это что-то новенькое. Он простит меня за то, как отзывался о моей жене?

Последние два слова взрезали что-то со стороны сердца, а внутренний голос вовсю насмехался над ним, очень вовремя напоминая, что и он-то сейчас не самого высокого мнения о своей жене. Но старые обиды отпустить не так-то просто. Особенно, если это обиды на родных и близких людей.