Самогонщик против армии США

Неужели до конца дней суждено скитаться по материку в компании грубых мужиков, хорошо умеющих только одно — убивать?

Единственный раз приняв приглашение Дюльки, она отправилась с ним в трактир. Не в стерильную обжираловку при университете, а в придорожный, на окраине Номинорра, где мясо и пиво уничтожала самая разная публика, а Дюлька робел и теребил короткий нож, явно не зная, что предпринять, если кто-то из принявших на грудь мужиков полезет лапать его спутницу.

Там пел менестрель. Когда отложил лютню, намекая, что неплохо было бы ему подкинуть несколько медных монеток, чтоб продолжал терзать слух своими унылыми балладами, Фаи решительно шагнула к нему и отобрала инструмент. Он попробовал возразить, но, встретившись взглядом с решительно настроенной девушкой, потупился.

Она присела, подстроила струны и, ударив по ним, запела:

Фаи привыкла причислять себя к тем, кто нападает, а не к жертвам, кого берут на абордаж. Но песня, услышанная когда-то в припортовом городе, как нельзя более соответствовала её настроению. Она пела себе самой, и плевать на предпочтения кабацкой публики, предпочитавшей обычно что-то разухабистое. Вопреки ожиданиям, «Когда идут на абордаж» вызвала восторг, особенно по сравнению с потугами предшественника. Около Фаи появилась медная миска, туда потекли медные монеты и даже несколько золотых. Её просили петь на свой вкус. И она пела — песни дороги, наёмников, дальних земель…

Никто даже не думал совать к ней руки или приставать с пошлыми предложениями. Один лишь менестрель робко попробовал предложить в конце — не хотела бы она выступать вместе с ним. Естественно, безуспешно.

Трактирщик угостил бесплатно.

Когда возвращались в Сорбонну, долго молчавший Дюлька обронил:

— Всегда восхищался тобой. Но даже не предполагал, что ты… такая.

— Ты многого обо мне не знаешь. Хвала Моуи. И лучше тебе не знать никогда.

Тем более хорошо, что Дюлька не видел случившегося на следующее утро.

Гош ворвался в комнату для занятий. Правая рука у него была перемотана, в левой держал пистолет.

— Фаи! Лечь на пол! Руки за спину! Или прострелю колени.

Поклонники молодой учительницы повыскакивали с мест. Но вид стражников, сопровождавших архиглея, остудил их пыл.

Она покорно легла, прикидывая, стоит ли пытаться вытащить нож, укрытый длиннополой хламидой. Время на раздумья ей не дали. Грубые мужские руки без церемоний схватили и обыскали пленницу.

— Только нож, — удовлетворённо произнёс Гош. — В подвал её!

Руки связали за спиной. На голову набросили мешок. И повели, награждая тычками, если хоть чуть-чуть задерживалась.

Ступени вниз. Очень много ступеней. Сырость, холод. Лязг замков и засовов.

Наконец, её запихнули в какую-то клеть, где развязали руки и сняли тряпку с головы.

Она осмотрелась.