Самоцветные горы

Госпоже дочери мельника – оттого, что воришка даже при самом усердном допросе так и не открыл нам, где спрятал покражу. А жена его тем более в глаза не увидит никаких камней… – тут седьмой помощник позволил себе негромкий смешок, – ведь в Самоцветных горах, сколь мне ведомо, до сих пор сапфиров не добывали…

– Так его, – сипло спросил Эврих, – продали в Самоцветные горы?..

– Да, – был ответ. – Воистину, корыстолюбие не довело до добра этого бедолагу, зато, думается мне, милостью Богини с нынешних пор у нас в Чирахе поубавится краж… Караван торговца рабами отбыл позавчера.

– Лечитель наследницы… – проговорил Волкодав, когда они шли к дому вейгила. – Никак у тебя появились заслуги перед солнцеподобным?

– Ну… и так можно сказать, – ответил аррант. – Видишь ли, бедная девочка вправду была несколько нездорова, и государь оказал мне честь, включив в число лекарей, приглашённых ей в помощь. И Небесам оказалось угодно, чтобы с этим повезло именно мне.

Волкодав хмуро поинтересовался:

– А на кол в случае неудачи посадить не сулились?

Эврих даже засмеялся:

– Что ты!.

. Шада Мария народ успел прозвать Справедливым, и очень заслуженно… Хотя, должен тебе сказать, иные врачи вели себя именно так, словно казни боялись! – Речь грозила пойти о вещах, огласке ни в коем случае не подлежавших, и от греха подальше аррант перешёл на родной язык Тилорна, который они с Волкодавом постигли несколько лет назад как раз для таких случаев.  – Дело в том, что наследница Агитиаль… не могла сдерживать некоторые естественные отправления тела. Причём не только по ночам, но и днём. И так силён был сей прискорбный недуг, что будущую шаддаат даже не решались представить народу, а недоброжелатели Мария, коих, увы, у всякого толкового правителя непременно в достатке, принялись распускать самые постыдные слухи о неполноценности его дочери. Кое-кто даже дерзостно связывал болезнь девочки с тем достаточно… э-э-э… свободным образом жизни, который её венценосная мать вела до замужества…

– Понятно, – проворчал Волкодав.

– Представляешь, как мучился несчастный ребёнок? – продолжал Эврих. – Да, она ведь ещё и тяжело заикалась, бедняжка. Она сказала мне, что чувствовала себя счастливой, только когда сидела в уединённом покое над книгами. Всё остальное время её душу терзало ожидание неизбежных последствий недуга, а тело мучили невежественные лекари.