Второй год новой эры

– Все равно он колдун! – выкрикнул Эмрис, сверкая глазами, – он же околдовал мою мать, а для этого ему, должно быть, не нужны амулеты. Вы только посмотрите на нее – и увидите, что это правда. Моя некогда почтенная мать влюблена в него, и если бы не это колдовство, она бы никогда не согласилась отдать нашу фамилию под власть этого чудовища!

– Дочь моя, – обратился отец Бонифаций к Гвендаллион, – какие чувства ты испытываешь к присутствующему здесь Сергию ап Петру?

– Я вдовая, обеспеченная женщина, отче Бонифаций, – спокойно и величественно ответила Гвендаллион, – не являюсь ничьей рабой, и по истечению срока обязательного траура имею право испытывать любые чувства к любому симпатичному мне мужчине.

Это первое. Присутствующего здесь Сергия ап Петра я знаю еще слишком мало, чтобы испытывать к нему какие-то определенные чувства. Я же все-таки не молоденькая девчонка, у которой только начали расти цыцки. Это второе. Сергий ап Петр вызывает у меня надежду в отношении дальнейшего будущего нашей фамилии, потому что ее благополучие для меня важнее всего. Это третье. Я знаю, что Сергий ап Петр женат на нескольких женщинах, и я слишком горда и независима для того, чтобы навязываться его женам в товарки, тем более что некоторые из них годятся мне в дочери… Это четвертое.

– Вот видишь, Эмрис, – сказал отец Бонифаций, – твоя мать рассуждает сдержанно и здраво, когда речь идет о Сергии ап Петре, глаза у нее не горят и щеки не пунцовеют, а это значит, что если между ними возникнут какие-то чувства, то все в воле Божьей.

– Но Бога же нет!!! – выкрикнул Эмрис.

 – Разве не об этом сказал нам колдун Сергий ап Петр?

– Сергий ап Петр, – возразил отец Бонифаций, – сказал нам, что еще не родился Сын, но Отец и исходящий от него Святой Дух, несомненно, присутствуют на небесах и их власть и воля распространяются на всех людей, живущих во всех временах от Сотворения Мира и до Конца Света. Так что и здесь смертный грех, записанный на двенадцати скрижалях, остается смертным грехом, хотя другие, более поздние установления отцов церкви, возможно, потеряли свою силу.

Аминь.

Вот тут-то Эмриса и проняло по-настоящему. Пацан, решивший, что раз Бога нет, значит ему можно все, вдруг сдулся и сморщился – как мех, из которого вылили все вино. В лицо ему вдруг дыхнуло адским жаром с ароматом серы, в горле запершило, а глаза его заслезились… Только сейчас он понял, от какой посмертной участи его избавила стойкость и твердость характера его матери.

Отец Бонифаций внимательно наблюдал за состоянием юноши и когда решил, что тот дозрел, начал говорить.