Девочка-лед

— Не че, а кто. Омар Хайям Нишапури.

— Певец, что ли? — убирает деньги в дешевую сумку-подделку. Хочет быть частью того, чем никогда не станет. В силу своего слабоумия.

— Персидский философ, математик, астроном и поэт.

— Клянусь, ты не только самый красивый парень из тех, что у меня были, но и самый странный…

— Сочту за комплимент, — усмехаюсь я.

А ты, пожалуй, самая глупая и недалекая из тех, с кем я когда-либо был знаком. Мозг размером со спичечную головку.

— Вот знаешь, чего не пойму? — стреляет в меня недовольно глазами. — Почему нам, женщинам, нравятся вот такие бездушные сволочи, как ты? Внешность привлекает окей.

Но все же…

— О Пушкине, надеюсь, слышала? — поворачиваюсь я к ней. Милая, однако, у нас выдается беседа сегодня.

— Естественно! — гневается тут же. — В школе проходили. Я НЕ ТУПАЯ, ЯН!

— Так вот ему как раз принадлежат следующие слова, отражающие, как мне кажется, ответ на твой вопрос.

— И? — в нетерпении ерзает на сиденье.

— «Чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей. И тем ее вернее губим средь обольстительных сетей».

— Ооо, прекрасно, ни черта не поняла, что Александр Александрович хотел всем этим сказать! — язвит, закатывая глаза.

Александр Александрович. Безнадега точка ру. Таким, как она, вообще надо запретить рот открывать. Только если для более подходящих целей.

— Я погуглила еще одну книгу с твоей полки, чтоб узнать больше о твоих увлечениях, — она замолкает на несколько секунд и пялится в телефон.

— Польщен таким пристальным вниманием с твоей стороны.

— «Время страстей человеческих». Бредятина про хромого сироту. Как ты это читаешь? Скучно же.

— Бремя, — качаю головой, исправляя на автомате.

 — Один из наиболее известных романов английского писателя Уильяма Сомерсета Моэма.

Одноклеточное. Что с нее взять?

Напрягает ее чрезмерный интерес к моей персоне. И книгу она погуглила, и в студию залезла. Мышь пронырливая. Пора уже от нее избавляться. Утомила своей непроходимой тупостью. Кругозор этой пигалицы тотально замкнут, да и в постели она «так себе куртизанка».

Притормаживаю и жду сигнал светофора, игнорируя ее трескотню. Сорок секунд. Барабаню в нетерпении по рулю и наблюдаю за тем, как с неба крупными хлопьями опускается снег.

Такими темпами Москву ждет не Новогодняя сказка, а бесконечные «райские» пробки. Рабы итак устали от них за неделю, а тут суббота — и то же самое.

Какая-то ворчливая старуха, и без того передвигающаяся словно в замедленной съемке, роняет пакет прямо посреди дороги. Всплескивает руками, потому что апельсины стремительно разбегаются по грязному асфальту, обработанному химикатами.

Парочка пешеходов, идущая следом, принимается ей помогать.

— Нет я, кстати, ходила в театр.