Куплю тебя за миллион

Я не могу выразить то, что чувствую сейчас. Никогда не был силен в изливании собственных эмоций, их всегда было катастрофически мало.

Сейчас после шквала эмоций меня раскатывает блином по раскаленной поверхности ревности и злости.

Начинает казаться, что я схожу с ума. Вернее, давно сошел, а этот миг — лишь краткий проблеск, за которым снова темнота и полное отсутствие контроля. Ревущий хаос в голове вместо мыслей и желание зверствовать накачивают кровь убойной дозой адреналина.

От ускоренного пульса виски пульсируют предельно частыми вспышками боли, а потом… резко отсекает.

Словно рухнул вниз с обрыва. Слишком долго все шло именно к этому. Я знал, что однажды все закончится. Но всегда считал, что привычно — на моих условиях.

Я намеревался носом рыть землю. Ради поисков Марианны. Хотел убить того, кто забрал ее против воли, а сейчас что?!

Вернуть насильно, приковать лживую тварь наручниками к кровати? Трахать, когда вздумается? Смотреть в ее красивое лицо, любоваться, как она красиво кончает, слушать, как лепечет всякий лживый бред про любовь и ненавидеть ее за ложь и предательство?

Ненавидеть так сильно, что в голове становится пусто, а внутри — лишь сгоревшие руины.

Уродливые, чернеющие провалы там, где, как казалось, зашевелилось что-то хорошее.

Потери на вкус, как зола.

Она скрипит на зубах, от нее колет пересохшие губы.

Слышится звук скольжения ножек кресла по полу. Отец занимает мое место у мониторов и просматривает записи.

— Фон Бергер. Сукин ты сын, мелкий паршивый ублюдок… — матерится отец. — Посмотрите-ка, чем они мне отплатили за долгие годы мирного соседства, за неоднократную помощь, за предложение выгодного сотрудничества.

Поднялись на ступеньку выше и решили, что можно украсть у меня под носом?!

Бухает по столу кулаком.

— Дитмар. Да-да. Это точно он, — щурится отец.

— Как ты их различаешь? — спрашиваю безразлично. — Для меня они на одну рожу.

— Я смотрю глубже! — огрызается отец. — К тому же я с ними провел немало времени, подметил повадки. Фон Бергеры поплатятся за это. Ни о каком сотрудничестве не может быть и речи. Получат желанную войну, фашисты проклятые! Но сначала — Шахин.

— Да. Сначала — Шахин.

— Марианна сбежала с семейной ценностью! — напоминает мне отец.

— Этот плевок в лицо я простить не смогу. Я…

— Успокойся, отец. Не стоит грозить Марианне карой небесной.

Имя девушки дается мне с большим трудом. Слова застревают в горле комком.

— Она просто импульсивная. Сбежала от страха. Она не хотела тебе навредить нарочно или довести до могилы.

— Ты сам в это веришь?! — злится отец. — Еще скажи, что он раскаивается! — тычет пальцем в монитор с застывшей картинкой. — Очень. Очень «виноватая» улыбка! Я этого так не оставлю.

— Успокойся! — рычу.