Лайриэйль Лайвджой

Вот гладила она меня, гладила, и тут этот… гад белесый приперся, он там за каким-то снадобьем выходил, я и не заметил. Оказывается, это успокаивающий сбор для меня. Мало того, что гадость редкая на вкус, еще и зеленоглазка вдруг вспомнила, по чьей «вине» меня тут колотит, как мышку в барабане. Оказывается, блондин виноват, что не вовремя притащил меня, и вовремя не утащил. Черт, мне что, три года, по ее мнению?! Хотя… Подлая мыслишка о том, что да, лучше бы не притаскивал меня «знакомиться с обстановкой», гад такой, мелькнула.

И пропала, как только эта непостижимая женщина снова включила режим «стерва» и потребовала плеть.

И приказала блондинчику раздеваться. Мол, сейчас она его научит… Чему можно учить плетью, я узнать не успел, потому что истерика у меня пошла по второму кругу. Вот в жизни не думал, что я такая размазня, но от одной мысли, что белобрысый будет вот так же дергаться и стонать, прокусывая губы, а на его спине будут вздуваться эти жуткие полосы, мне стало дурно.

Я вцепился в «госпожу» как клещ, не особенно разбираясь, куда и как. Меня не смущало, что я ползаю перед ней на коленках, пусть не по полу, конечно, по кровати, мне было наплевать.

Только не этот кошмар снова!

Зеленоглазка удивилась. Режим «стерва» выключила, временно, конечно. И глядела на меня со все возрастающим интересом, уже знакомо посверкивая дикими искорками в глубине зрачков. Я уже усвоил, что они означают, но был готов даже на это. Да к чему врать-то, тем более самому себе? У меня от этих искорок тоже… кое-что кое-где и все такое. И мурашки по всему телу, горячие такие. Подсадила она меня на себя, как на иглу, мать ее!

Я согласился на все: сам раздеваться, сам… ммать! Одно воспоминание заставляет теперь краснеть почти до боли.

И возбуждаться. Она с меня полночи не слезала, и самое противное, я был не только не против… я чуть ли не умолял ее продолжать! Дать мне возможность кончить, позволить, разрешить. Раз за разом, как в дурмане каком-то.

У меня вообще сейчас ощущение, что вчера я был не совсем трезв. Потому что в перерывах, когда она не ставила меня раком, не укладывала на спину или не перегибала через спинку кровати, а просто позволяла бессильно лежать рядом… она со мной разговаривала! Спрашивала что-то о моей жизни, обо мне.

А я рассказывал. Вообще ВСЕ! Она смеялась каким-то глупым студенческим историям и снова спрашивала. А потом снова зажигала те самые зеленые «сигнальные огни», и я забывал обо всем.

Не знаю, в какой момент я отрубился. Но пришел в себя только утром, когда она спихнула меня со своей кровати. Вспомнил все и сразу и пожалел, что не могу прожечь ковер, пол, землю и провалиться туда, где мой стыд хоть немного остынет. А она только засмеялась и велела моему Церберу отвести меня в комнату.