Мы играем в пистолеты

Нужно было промолчать, или отшутиться, заверить её, что все её подозрения безосновательны, в конце концов, а я в который раз взбрыкнула. А она расценила это, как признание вины. И что с этим делать, я совершенно не знала. Если бы чужой человек, и думать бы не стала, мучиться, но она ведь мама, и я всё ещё надеюсь, что наши отношения когда-нибудь наладятся.

Чтобы добраться до дома, пришлось делать пересадку. На центральной площади вышла из автобуса, минуту полюбовалась на собор на холме, который в свете прожекторов выглядел безумно красивым, а главное, новеньким, как с иголочки, а потом вернулась на остановку, обогнув расшумевшуюся компанию молодёжи.

У дороги остановилась, пристально вглядываясь вдаль, на огни, пытаясь рассмотреть подъезжающий автобус. Ветер холодный, я быстро замёрзла, даже капюшон на голову накинула, зажмурилась на секунду, и поняла, что ещё чуть-чуть и закричу. В голос, отчаянно, вот только легче вряд ли станет. Голову повернула и посмотрела на тёмный парк за своей спиной. Знала, что идти не стоит, я ведь обещала себе, что не пойду, и не вспомню даже, а сейчас, проходя мимо детской площадки, и, направляясь к тёмной парковой аллее, пыталась найти себе оправдание. В который раз повторила про себя: только посмотрю, только пару минут. Словно, это могло мне чем-то помочь или что-то изменить. Днём бы подойти, наверное, не осмелилась, а сейчас темнота скрывала, и меня саму, и стыд, и слабость. Подойдя ближе, остановилась у дуба, а сама глаз не спускала с горящей вывески, с которой мне противная рыбина подмигивала. У входа два бравых молодца, гостей встречают, машины подъезжают, какой-то нетрезвый субъект стоит, покачиваясь, и пытается сигарету прикурить. Но там свет, там жизнь, а я в темноте прячусь, будто провинилась в чём-то, и места мне там нет.

На секунду лбом к холодной влажной коре прислонилась, и вздохнула глубоко. Всем вокруг можно врать долго, и даже успешно, а вот себе не получается. Я безумно скучала по Кириллу, знала, что неправильно это, он предатель, а с предателями разговор короткий, как Фая говорила всегда. Я была с ней согласна, я злилась на него, но всё равно скучала. Никому, конечно, не признавалась, и от себя эти мысли гнала, но иногда так тоскливо становилось, хоть вой.

Больше всего обижало, что он даже поговорить со мной не захотел, объяснить, попрощаться. Конечно, это не в его характере, но я-то тоже живой человек! Или он об этом не думал? Все вокруг именно в этом меня и убеждали, а я верить не хотела. Если так, то вообще хоть не живи. И вся моя любовь — кому она нужна?

А я бы сейчас всё отдала, чтобы с ним поговорить. Рассказать ему о матери, о своей обиде на неё, о том, как хочу от этой обиды избавиться уже много лет, а не получается.