"Новый Михаил-Империя Единства". Компиляцияя. Книги 1-17 (СИ)

Во всяком случае, эти самозваные члены этого самозваного Комитета уверенно заявляют об аресте Николая Второго какими-то мифическими заговорщиками. Более того, они делают свои заявления фактически от его имени, нисколько, по-видимому, не опасаясь какой-либо реакции со стороны самого монарха. Это дает нам все основания считать, что фигура царя уже сброшена с доски и сейчас перед нами мятеж, направленный против завоеваний нашей с вами революции, то есть фактически явный контрреволюционный мятеж. Во всяком случае, относиться мы к происходящему должны именно так, и вести агитацию в Петрограде и по всей России мы должны именно с таких позиций.

Михаил Владимирович оглядел притихших подельников.

– Признаться, эти нелепые слухи об эпидемии чумы беспокоят меня куда больше, чем писульки самозваного Комитета. И я практически уверен, – продолжил он, повышая градус своей речи, – что все эти нелепые слухи о чуме в Петрограде распущены агентами именно этого самозваного Комитета! Именно они стоят за этим скандальным делом! Распуская опасные для нашего дела слухи, они стремятся сбить накал революционных выступлений.

В этом главная опасность для нас, господа! В этом, а отнюдь не в том, что пишут они в своих прокламациях.

– Однако, – возразил Милюков, – их аргументы могут найти отклик в сердцах беднейших слоев, а именно они являются основной движущей силой революции…

– Это заблуждение! – Керенский вскочил с места и с жаром заораторствовал: – Я настаиваю, что это опаснейшее заблуждение, господа! Никто не умаляет значимости рабочего и солдатского элемента для наших целей, однако, господа, давайте не забывать о том, что движущей силой любой революции являются отнюдь не эти низовые элементы, что бы они там о себе ни думали.

Я подчеркиваю, именно интеллектуальная и финансовая элита всегда были, есть и будут движущей силой любой революции! Без подготовки, без плана выступлений и, самое главное, без соответствующего финансирования любая революция вырождается в стихию, в погром, в бунт люмпена. И когда в истории подобное случается, всегда элите общества приходится загонять бунтующий элемент в стойло, где ему самое место! Поэтому я позволю себе…

Родзянко поморщился. Керенский вновь занялся традиционной рисовкой перед зрителями, подчеркивая значимость себя любимого практически через каждую фразу.

И чем больше он говорил, тем больше возбуждался сам. Пафос захлестывал сего оратора, стоило ему сказать больше двух-трех предложений за одно выступление. Его глаза загорались, речь становилась эмоционально заряженной, и «народный трибун Керенский» начинал вещать, изливая на присутствующих потоки слов, часто забывая о том, что «присутствующие» и «благодарные слушатели» не всегда суть одно и то же.