Обнаженная для тебя (HL)

 — Это у тебя на лице написано. Да я и сам себя боюсь. Боюсь, что, заснув рядом с тобой, могу сотворить такое, что погубит нас обоих.

Он был прав. Я боялась. У меня нутро стыло от ужаса.

Теперь я знала о затаившейся в нем способности к взрывному насилию, о тлеющей, но способной прорваться ярости. А ведь мы оба пробуждали друг в друге настоящую страсть. На вечеринке у Видалов я ему даже пощечину влепила, впервые применила физическую силу. Раньше я этого никогда не делала.

Такова была природа наших отношений, бурных, эмоциональных, земных и плотских. Вера, которая удерживала нас вместе, одновременно открывала нас друг для друга так, что это делало обоих и уязвимыми, и опасными. И все могло ухудшиться раньше, чем улучшиться.

— Ева, я… — Он запустил пальцы в свою шевелюру.

— Я люблю тебя, Гидеон.

— Боже! — Он уставился на меня. На его лице было написано отвращение, а уж было оно направлено на меня или на него самого, я не знала. — Да как ты могла такое сказать?

— Потому что это правда.

— Ты видишь только то, что снаружи. — Он указал на себя. — И не видишь всего того сумасшествия, всей той надломленности, что у меня внутри.

— А ты, случайно, не меня имел в виду? А то ведь, сам знаешь, я тоже не вполне в себе и тоже надломлена, — со вздохом сказала я.

— Может быть, — с горечью произнес он, — поэтому тебя и тянет к тому, кто внушает страх.

— Прекрати. Знаю, тебе плохо, но от того, что ты выплеснешь все это на меня, станет только хуже.

Бросив взгляд на часы, я увидела, что уже четыре утра, и направилась к нему, считая необходимым преодолеть свой страх, прикоснуться к нему и ощутить его прикосновение.

Он выставил перед собой руку, как бы удерживая меня на расстоянии.

— Ева, я отправлюсь домой.

— Приляг здесь на диване. И пожалуйста, Гидеон, давай хоть по этому поводу не будем спорить. Я вся изведусь от беспокойства, если ты уйдешь.

— Куда больше ты будешь беспокоиться, если я останусь.

Он смотрел на меня, потерянный, гневный, полный ужасающего желания. Его глаза молили о прощении, но он не был готов принять его от меня.

Я подошла и взяла его за руку, пересиливая охватившую меня при этом прикосновении тревогу. Нервы мои оставались оголенными, горло и рот саднило, память о его попытках насильственного проникновения — таких же, как у Натана, — была еще слишком свежа.

— Мы это пре… одолеем, — заверила его я, ненавидя себя за дрожь в голосе. — Вот поговоришь с доктором Петерсеном, и мы найдем выход.

Его рука поднялась и коснулась моего лица.

— Не окажись здесь Кэри…

— Он здесь был, и со мной все будет в порядке. Я люблю тебя. Мы это преодолеем. — Я прижалась к нему, обняла его, сунула руки ему под рубашку, чтобы прикоснуться к голой коже. — Мы не позволим прошлому отнять у нас то, что имеем.