Отрок. Ближний круг

– Не вникал он! А про то, что Сучка в человеческом жертвоприношении обвиняют, слыхал? Так вот: Михайла придумал, как это обвинение отвести. Поп отступился, Юлька сама все видела и слышала.

– Кхе! Слыхал, Осьмуха? А ты говоришь: обычный парень.

– Я говорил: испытать надо, а не обычный…

– Замолкните оба, треплетесь, как бабы у колодца. Кто следующий был?

– Юлька твоя, потом поп притащился, потом Алена его уволокла, ты же сама все видела.

– Не все. Если бы я весь разговор слышала, Юльке бы косу оборвала, а попа удавила бы!

– Да перестань ты кхекать, Корней! Ключницу обрюхатил, девок лапаешь, а как что, так сразу старик древний! Передо мной-то хоть не выделывайся!

– Ох и язва ты, Настена.

Так чего там с попом-то?

– Моя дуреха Михайле во всех подробностях про то, что на сходе случилось, рассказала. И про проклятие, и про клятву Пелагеи.

– И он после этого их пожалел? Осьмуха, ты слыхал? Они его прокляли, убить поклялись, а он… Вот! Говорил я, чтобы не таскался к попу!

– Про попа и речь. Он Михайлу в пролитии невинной крови обвинил. Мол, передумали злодеи, домой пошли, а он их, невинных овечек, жизни лишил.

– Да ты что, Настена? Так и сказал?

– Да! И в смерти Марфы и Григория тоже Михайлу овиноватил!

– Ну змей долгополый! Да я его…

– Не трудись. Ему жить осталось до октября, самое большее до ноября. Весь сгнил изнутри. Да и не о нем речь. Михайлу-то как раз тогда в первый раз и скрутило. Юлька только и разобрала, что для него несправедливое обвинение вроде бы не в новинку стало. Испугался он чего-то такого… Ни я, ни Юлька не поняли, но для него это страшно оказалось. Так страшно, что мог бы и ума лишиться.

– Погоди, Настена, какое несправедливое обвинение? Кто его когда-то обвинял?

– Не знаю.

Но страшнее этого для него ничего нет. Даже не знаю, что и думать. Крови он не боится, людей положил, наверно, не меньше десятка, и вдруг такое…

– Да ладно тебе, Корней, чего вспомнил-то?

– Был у Михайлы один случай… Может, и не то, но больше ничего не припомню. Раненого он добил на дороге в Кунье городище. За пса своего посчитался. Терзал страшно, по-звериному. До того случая его только мальчишки Бешеным дразнили, а после того и среди ратников разговоры о Бешеном Лисе пошли. Может, оно? Как думаешь?

– Может, и оно.

Попрекал его этим кто-нибудь?

– Не слыхал. Разве что поп мог.

– Тогда все сходится: за тот случай поп, и за этот случай тоже… Могло и скрутить. Вот ведь гнусь Христова, а Михайла его любит, но оттого и попрек уязвляет сильнее.

– Так зачем же ты его отхаживала сегодня? Пускай бы и загнулся.

– Да не его я отхаживала, а Мишку. Внук-то у тебя упертый – наговорам не поддается. Вот и пришлось дурочку строить: вроде бы на попа наговор кладу, а на самом деле на него. Подействовало – уснул.