После заката

 — А кто глупый — тот, почитай, мертвый.

Кирилл понял: ему не отопрут. Наивно было мечтать… Дьявол может посулить что угодно. Но лишь глупец поверит посулам.

— Мертвый… Глупый… — медленно повторил Кирилл, словно пробуя слова на вкус. А потом у него мелькнула странная догадка, но не более странная, чем все происходящее.

— Вы нас убили… Мы мертвы… Вы нас отравили сразу по приезду, или задушили в первую ночь… Зная, что мы тут же воскреснем… Умно… И мне не войти в эту дверь, через ваши проклятые свастики, даже если б был лом или топор…

Дверь распахнулась.

Кирилл оказался в прямоугольнике яркого света, зажмурился. Что-то мелькнуло и упало под ноги. Он глянул сквозь щелочку сомкнутых век: топорик. Плотницкий топорик с обмотанной изолентой рукоятью — не абы как, с выемками под пальцы. Только лента черная.

— Вот тебе топор… Ну и?

Дьявол стоял, широко расставив ноги, демонстративно перекрывая дверной проем. А на пороге — знакомая кудлатая собачонка, шерсть вздыблена, рычит негромко, угрожающе. Впускать его не собирались.

Он наклонился, опасливо коснулся рукояти плотницкого топорика…

Зачем… Зачем ему это дали… Швырнули вот так, небрежно, — как будто отец кинул свой рабочий инструмент сыну: поиграйся, только не плачь?! Зачем? Чтобы рубанул хозяина, ворвался в дом, заперся? Как же… Ляжет на пороге с простреленной головой, только и всего…

— Просрал ты все, что смог, — жестко ответил дьявол.

 — Бабу не уберег, и вторая там щас одна помирает… Иди. Туда, к ней. И ду-у-у-май…

— Утомил… Про жисть думай, про смерть тоже… Потом приходи, глянем, что надумал.

— И вы меня… правда…

— Кабы я знал, парень, что есть правда… Иди!

Дверь захлопнулась — резко.

Прямоугольник света исчез, Кирилл оказался во тьме.

Стоял неподвижно несколько секунд. Потом услышал приближающийся неторопливый топот… Повернулся, спустился с невысокого крыльца и побежал — очень медленно, сильно хромая.

…Человек, оставшийся по ту сторону двери, опустил взгляд — кудлатая собачонка по-прежнему стояла в напряженной позе, вздыбив шерсть на затылке.

— Эх ты, вояка… — вздохнул человек. — А грозы-то забоялась, спряталась, будто и нету…

Он повернулся, пошел в глубь дома — шаркающей походкой, приволакивая ногу.

Вернее, не ногу, — заменяющий ее ниже бедра протез.

У стола постоял, словно забыл, зачем сюда шел. Поднял руку к виску, лицо страдальчески кривилось… Задумчиво взял бутылку с портвейном, наклонил, багровая струя полилась в стакан. Затем пальцы разжались, бутылка выскользнула, полетела к полу — и расплескалась красной, как бы кровавой лужей, и разлетелась осколками стекла.

Собачка отпрянула.