Реквием в Брансвик-гарденс

Мне не следует думать, что, если судить по ее поведению, она не была, как все мы, способна на нежность и надежду, на любовь и боль. – Он прикусил губу, глаза его были полны смятения. – Разум напоминает о той трагедии, которая разлучила ее с жизнью. А чувства уверяют в том, каким облегчением стала для меня возможность не слышать этих наглых утверждений о том, что человечество, а особенно мистер Дарвин, превыше всего. Со всею страстью и настойчивостью… – Священник так стиснул подвернувшееся под руку перо, что оно переломилось. – Я не хочу быть всего лишь организмом, по воле случая происшедшим от обезьяны! – В голосе его слышалось близкое к слезам напряжение.

 – Я хочу быть творением Бога… Господа, создавшего все вокруг меня и заботящегося о своем творении, который искупит все мои слабости, простит мои ошибки и грехи, каким-то образом распутает закрученный клубок наших жизней и в конечном итоге приведет их к какому-то порядку. – Голос его превратился в шепот: – И я больше не могу в это верить, кроме тех мгновений, когда остаюсь в одиночестве… ночами, когда прошлое словно возвращается ко мне, и я могу забыть все книги и споры, как это было когда-то.

Дождь пробарабанил по окну, и спустя мгновение солнечный луч осветил блеснувшие капли.

– Конечно, не она стала источником всех сомнений на всем белом свете, – продолжил Рэмси. – Естественно, никто так не думает. Все ее аргументы я слышал до того, как эта особа объявилась в Брансвик-гарденс. Все мы слышали их, все мы обсуждали их. Сколько раз мне приходилось вселять уверенность в расстроенных и несчастных прихожан, как не раз приходилось и придется делать это и вам… – Он сглотнул, и рот его превратился в полную боли линию.

 – Она просто сфокусировала их. Она была так монументально уверена в своих взглядах! – Теперь он смотрел куда-то за спину Доминика, в сторону книжного шкафа, стекла которого блестели под нечаянно пробившимся лучиком солнца. – Дело не в том, что там она говорила… Скорее, причину следует искать в этой ежедневной жуткой всесокрушающей уверенности. Она никогда не упускала возможности для насмешки. Ее логика была безжалостна.

Он умолк на мгновение. Кордэ попытался что-нибудь сказать, но вовремя сообразил, что именно сейчас Парментера перебивать не следует.

– Она могла разнести меня в пух и прах в любом споре, который у нас случался. Память ее была идеальной, – пожал плечами Рэмси. – Случалось, что она заставляла меня чувствовать себя смешным. Признаюсь честно, Доминик, в такие мгновения я ненавидел ее.

Он упорно смотрел на собеседника, умоляя поверить ему, но не желая отягощать его высказанной просьбой. И, быть может, опасаясь услышать ответ.

Кордэ находился в смятении.