Реквием в Брансвик-гарденс

Хозяйка первой направилась к выходу, остановившись, чтобы позволить ему открыть перед ней дверь, а затем ступила в тихий ночной воздух, быстро остывавший после еще слабого дневного тепла. Впрочем, если ей и было холодно под тонким платьем, то Айседора не стала показывать это.

– Увы, особенно мне показать вам здесь нечего, – проговорила она, ступая по траве. – Разве что тонкое облачко крокусов под вязами. – Айседора указала в дальний конец лужайки, где можно было различить на голой земле бело-голубое с золотом пятно.

 – Должно быть, я обманом завлекла вас сюда. Однако вы можете ощутить запах нарциссов.

И действительно, в воздухе висело сладкое благоухание, сразу и сладостное, и резкое, как могут пахнуть только белые цветы.

– А мне нравится этот переход между днем и ночью, – проговорил Джон, обратив лицо к небу. – Все, что происходит между закатом и наступлением тьмы. В этот момент многое остается открытым для воображения. Вечером все выглядит иначе, чем под лучами дневного солнца.

Сгущается красота, а с ней крепнет и ощущение того, насколько она мимолетна. Все становится бесконечно более прекрасным, и в этой красоте возникает сожаление, обостряющее чувства, обостряющее понимание времени и утраты…

Корнуоллис нес явную чушь. Утром, вспомнив эти слова, он будет умирать от стыда. Тем не менее именно это он и хотел сказать и потому не собирался умолкать:

– A на рассвете, после того как первый белый луч, блеснувший на востоке, чистый и холодный дневной свет прогонит с полей бледные туманы, а роса покроет все сущее, в тебе поселяется безрассудная надежда, которую нельзя объяснить – и нельзя почувствовать в любое другое время…

Корнуоллис резко умолк.

Должно быть, теперь Айседора сочтет его полным тупицей. Не надо было выходить в этот сад! Лучше было бы остаться в доме и, обмениваясь вежливыми и пустыми словами, дожидаться того момента, когда явится епископ и снова начнет уговаривать его арестовать и объявить безумным Рэмси Парментера.

– А вы замечали, насколько лучше многие цветы начинают благоухать в сумерки? – спросила миссис Андерхилл, шедшая несколько впереди него и как будто бы не желавшая возвращаться в натопленную комнату, к свету и теплу. – Была бы моя воля, я предпочла бы жить с видом на воду, на озеро или на море, и каждый вечер наблюдать за тем, как гаснет над нею свет. Вода отдает его, а земля поглощает.