Реквием в Брансвик-гарденс

Тяга к расследованиям сделалась у Шарлотты привычкой, однако в данный момент она думала исключительно о Доминике и о том, какое воздействие эта трагедия окажет на него. А еще она не могла прогнать из памяти лицо Рэмси Парментера, сидевшего во главе стола, словно утопая в смятении.

– Нет, – снова проговорила она. – Ты очень изменился, и, должно быть, с тобой происходило нечто необычайное. Кроме того, я вижу, что ты очень тревожишься за Парментера, не столько потому, что эта трагедия может отразиться на всей семье, но из-за его собственного состояния. Ты не веришь в то, что он мог преднамеренно столкнуть ее с лестницы, так ведь. – Это было утверждением, а не вопросом.

Священник ответил ей после долгой паузы, но и тогда заговорил медленно, хмурясь и глядя не на нее, а прямо перед собой – в неразборчивое пятно, в которое превращалась впереди улица и экипажи на ней.

– Этот поступок полностью не соответствует тому человеку, которого я знаю, – проговорил он. – Я познакомился с Рэмси во время глубочайшего кризиса во всей моей жизни. Каждый день тогда казался мне серой пустыней, в которой за горизонтом нет ничего, кроме той же самой бесцельной борьбы. – Нервным движением мужчина прикусил нижнюю губу, словно память о том времени до сих пор волновала его… Память о той полнейшей неспособности даже надеяться. Эта бездна вселяла страх просто самим своим существованием. Отражение того мрака до сих пор угадывалось в его глазах.

Миссис Питт хотелось спросить о причине такого отчаяния, однако расспросы могли бы показаться навязчивыми, a права знать такие личные вещи о своем зяте она не имела. Не могло ли это время как-то быть связанным со смертью Сары? Хотя, скорее всего, такое уныние овладело Домиником несколькими годами позже. Шарлотте хотелось прикоснуться к нему, однако такой жест должен был показаться слишком личным. Время близкого знакомства осталось для них обоих в прошлом, и за одно мгновение этот пробел не загладишь.

– Я презирал себя самого, – продолжил он, не глядя на собеседницу и говоря так, чтобы слышала его только она, но не сидевший впереди кучер.

– За собственное отчаяние? – негромко проговорила миссис Питт. – Оно не стоит того. Это не грех. Нет, мне известно, что религиозное учение считает его грехом, но иногда справиться с унынием невозможно. С жалостью к себе – пожалуй, да, но не с подлинным отчаянием.

– Нет, – возразил Кордэ с сухим смешком. – Я не презирал себя за собственное несчастье, но я был несчастен оттого, что презирал себя. И у меня была причина для этого.

Его лежавшие на коленях руки сжались. Шарлотта заметила, как блеснула кожа его натянувшихся на костяшках перчаток.