Целительница

Как-никак ехала в столицу, да еще и поступать в академию. Тут нужен задор и предвкушение, чтобы не выбиваться из созданного отцом образа.

— Барышня не желает чаю? — приоткрыв дверь, вежливо поинтересовался проводник. — До завтрака еще полтора часа.

— Да, благодарю, — ответила я, улыбнувшись. — И печенье, будьте добры.

— Все сделаю, барышня, — склонил голову проводник и прикрыл дверь.

Я, резко выдохнув, на мгновение закрыла глаза. В горле встал комок, захотелось плакать… Нет, даже не плакать — рыдать, позволяя слезам избавить от этой тяжести.

Одиночество я любила. Утомившись за день, закрывалась в комнате, устраивалась у окна летом или у камина зимой и замирала, наслаждаясь созерцательным ничегонеделанием.

Но это одиночество было другим. С впечатлением, что весь мир против меня одной.

И нет отца. Нет Андрея, с которым мы по вечерам вели философские беседы. Нет Реваза, учившего меня хорониться и искать захоронки. Нет дядьки Прохора, сызмальства бравшего меня с собой на охоту.

Прощай детство! Здравствуй взрослая, самостоятельная жизнь!

Все было бы не так страшно, не будь той роли, которую мне неизвестно сколько предстояло играть.

Долго горевать себе не позволила. Если бы могла что-то изменить…

Изменить я ничего не могла, а значит, не стоило лишний раз нервничать.

Когда вернулся проводник, принеся на подносе большую глиняную кружку с чаем и тарелочку с печеньем, я вновь мечтательно улыбалась. Словно была уже там, где меня ждало прекрасное будущее.

Я все-таки задремала. Уже после завтрака.

Поев, сначала взялась за книгу о практике использования диагностических магем — к поступлению готова, но знания лишними не бывают, потом, сообразив, что вынуждена по второму разу перечитывать один и тот же абзац, решила все-таки прилечь.

Раздеваться не стала, только сняла пиджак — одежда не мялась, зачарованная мной самой, да и постель не расправила, лишь накинула на ноги край одеяла, чтобы ступням не было прохладно.

Сон, в который буквально провалилась, оказался спокойным. Легким. Беззаботным. Дорога уже делала свое дело, еще не избавив душу от тревог, но уже щедро делясь обещанием чего-то светлого и прекрасного.

Жаль, отдых получился коротким.

Проснулась я резко. От шума. В коридоре кто-то громко разговаривал. Хлопали двери…

Сердце дернулось — в таких поездах, как этот, чужой покой без веских оснований не нарушали, — но тут же забилось ровно. Столь острого чутья на опасность, как у отца, у меня не было, но, если грозила беда, я все равно ощутила бы.

Опустив ноги, села. Нащупала туфли, надела, предпочтя пусть так, но быть готовой к неожиданностям. Оправила блузку.

Вопреки ожиданиям, в мою дверь так и не постучали. Забарабанили в соседнее купе.