Записки человека долга

Она жила с разведгруппой. Вот именно что со всеми восемью: ну, я так полагаю, по очереди, конечно… Красивая была девочка, яркая, но по характеру – с большой буквы «Б». Мы с подругой, обе правильные, с комсомольским задором, попытались было всерьез ее стыдить – а она даже не рассердилась. Прищурилась, как кошка, и говорит:

– Ой, девки, какие вы дурехи еще… А убьют меня завтра? И буду лежать с…, заросшей паутиной? Хоть жизни порадуюсь…

И кстати, ее потом и правда убило под Сандомиром, при налете. Теперь я ее понимаю. Нет, вернись все снова, я бы себя вела точно так же, но лезть к ней с нравоучениями и в голову бы не пришло…

Мне в некотором отношении везло.

И не случалось, чтобы меня всерьез атаковали командиры, и от основной солдатской массы я была в отдалении – военфельдшер в полевом госпитале. В сто раз меньше случаев вплотную сталкиваться с жаждущими. Но все равно оборачивалось по-всякому, я же не сидела в госпитале безвылазно, как собачка в конуре.

А случалось, доставали и в госпитале. Я была не красавица, но смею думать, очень даже ничего себе. А впрочем, тот, кто ходит под смертью, так и говорит: с лица не воду пить, есть эта штука при ней, и ладно…

Это еще был не Первый Белорусский, а Второй.

И больше всего мне досаждал Славка Ратаев. Москвич, с незаконченным высшим, чисто русский, но любил строить из себя цыгана. Не то чтобы совершенно всерьез, но любил цыгана разыгрывать: ромалэ, чавалла… Вид у него был действительно вполне цыганистый: такой жгучий брюнет, чуть курчавый, чуб роскошный. Пару песен знал на настоящем цыганском, любил на гитаре побренчать… Люди новые иногда покупались.

Он имел возможность меня доставать больше всех, потому что служил в разведвзводе. Разведчики – ну прямо-таки аристократия, они не прикованы так к расположению, как обычные солдаты, и мало ли по каким делам он возле нас ходит, мало ли по какой надобности оказался там, где мы с девчонками жили. Ну вот захотелось ему меня – спасу нет! Тут даже не на принцип пошло, просто он был из тех, что если уж загорится, то так просто не погаснет. Сначала ухаживания были вполне культурными, чуть ли даже не романтическими.

Потом, когда я его отшила окончательно и он это понял, становился все грубее и развязнее. Есть такое выражение «заусило». Так его заусило…

Дошло уже черт знает до чего. Однажды, когда я выходила, подстерег в сенях, прижал к стенке и стал лапать прямо-таки даже с ожесточением, юбку задрал… Я отбивалась, в конце концов удалось забежать назад в коридор, и я, себя от злости не помня, схватилась за кобуру. Мне подарили маленький маузер, давно уже.

Вряд ли я выстрелила бы – но пистолет выхватила.