Земля живых

Еще два удара – и мертвячья башка окончательно превратилась в бесформенное месиво. Свиридыч взглянул на дело своих рук, сорвал пучок прибрежной осоки и стал обтирать кувалду. Очень тщательно и молча.

Им повезло, что кувалдометр оказался под рукой в нужный момент. Поехали бы впятером, как первоначально планировали, – обошлись бы без кола, глубоко вколоченного в берег (к нему привязали короткое крыло невода, а длинное тянули втроем). И, соответственно, без инструмента для вколачивания. Сколько пришлось бы утихомиривать бойкий труп руками, ногами и складными ножами, неизвестно.

И что он мог успеть натворить за это время, неизвестно тоже.

Поднявшийся на ноги Парамоша, напротив, молчать не желал. Но его попытки прокомментировать ситуацию состояли в основном из междометий и местоимений, кое-как соединенных матерными идиомами. Николка ничего не говорил. Его тошнило. Утопленник затих, даже конвульсивные подергивания прекратились.

– Валим отсюда по-быстрому, – на удивление спокойным голосом скомандовал Свиридыч.

Он закончил приводить инструмент в порядок, отбросил пучок травы, измазанный чем-то липким и темным.

Та же субстанция обильно пятнала берег вокруг размозженной головы трупа, лежала на песке как мазут, не впитываясь. Вонь от этой пакости шла сильная, мерзкая, вызывающая позывы присоединиться к Николке и продемонстрировать миру сегодняшний завтрак вкупе со вчерашним ужином.

Невод сушить не стали, вопреки обыкновению. Немного обтек, обветрился, да и ладно. В машине натечет, разумеется, но Свиридычу это сейчас казалось бедой пустяковой. Разобрали снасть на две части, выдернув временную шворку, крепившую бежное крыло (то, что длиннее).

Свернули, упаковали в два больших мешка. Свиридыч командовал коротко, без эмоций. Все попытки Парамоши обсудить небывалое происшествие игнорировал. Николка в разговор вступить не пытался – подавил кое-как бунт желудка и молча помогал старшим.

Мертвеца оставили, где лежал. Но все следы от подошв их троицы тщательно замели большими ветвями, срезанными с прибрежной ольхи.

Наверху, возле «уазика», Свиридыч скомандовал Парамоше:

Немедленно выяснилось, что спокойствие чугунной статуи, демонстрируемое Свиридычем, – напускное.

– Порнуху снимать буду! Камасутру экранизирую!! – рявкнул он так, что над головой, в кронах сосен, заорали встревоженные сойки.

Немного помолчал и добавил прежним ровным тоном:

– Снимай. Сиденье изгваздаешь.

Недолгое время спустя успокоившиеся было сойки вновь разорались, на сей раз после громкой матерной тирады Парамоши. На его икре обнаружились следы укуса – два полукружья из маленьких кровивших ранок. Кожа вокруг припухла и покраснела, но даже малейшей боли Парамоша не ощущал.