Географ глобус пропил

Похмелье, плохая погода – они не только в моём теле, не только в природе. Они в душе моей. Это у души трясутся руки и подгибаются ноги. Это у неё мутно в голове и её тошнит. Это в ней идёт дождь и холод лижет кости. А сам я – это много раз порванная и много раз связанная, истрёпанная и ветхая верёвка воли. И мне стыдно, что вчера эта верёвка снова лопнула.

Мне стыдно перед Машей, что я вчера распустил руки. Ведь она девочка, ещё почти ребенок, а я вдвое старше неё и вдесятеро искушённее, в сто раз равнодушнее и в тысячу раз хитрее. Для неё, примерной ученицы, я не парень, не ухажёр. Я – учитель. А на самом деле я – скот. Я могу добиться от неё всего. Это несложно. Но что я дам взамен? Воз своих ошибок, грехов, неудач, который я допёр даже сюда?.. Куда я лезу? Маша, прости меня…

Мне стыдно перед Овечкиным. Иззавидовался, приревновал… Нос разъело. Переехал ему дорогу на хромой кобыле. Пусть уж простит меня Овечкин. Хоть бы он ничего не заметил!.. Я больше не буду.

Мне стыдно перед отцами. Свергли меня – мало, да? Опять напился! Изолировал их от девочек – мол, держать себя в руках не умеете. Не доверяю, мол. А сам?.. Бивень!

Всё. Самобичевание изнурило меня. Зоркие мои глаза давно уже видят прислонённую к противоположному бревну открытую бутылку. В ней настойка водки на рябине. Есть водка на рябине, значит, есть бог на небе. Я беру бутылку и пью из неё. Потом я начинаю заниматься делами. Мир беспощаден. Помощи ждать неоткуда. Мне даже Градусов не помогает, хотя, между прочим, он сегодня тоже дежурный. Я разжигаю костёр, отогреваюсь от его тепла и иду мыть котлы. Потом ворошу мешки с продуктами и начинаю варить завтрак. Конечно, между делом не забываю и о бутылке. Когда она иссякает, завтрак готов. Я трясу шест палатки и ору: «Подъё-ом!.. Каша готова!»

Я решил: кончено. Маши больше нет. Я никого не люблю.

…Вершина Семичеловечьей – это плато, поросшее соснами. Оно полого скатывается к торчащим над обрывом зубцам Братьев. Между зубцами – ступенчатый лабиринт кривых мшистых расселин, загромождённых валежником.

Мы выходим к кромке обрыва. Внизу – страшная высота. Впереди, до горизонта, разливается даль тайги. Тайга туманно-голубая, она поднимается к окоёму пологими медленными волнами. И нету ни скал, ни рек, ни просек, ни селений – сплошная дымчатая шкура.

– Эротично!.. – бормочет Чебыкин, восторженно озираясь.

Прямо перед нами беззвучно поднимается жуткий идол Чёртова Пальца. Кажется, он вырастает прямо из недр ископаемой перми, от погребённых в толще пород костей звероящеров. Он гипнотизирует, как вставшая дыбом кобра. Я чувствую его безмолвный, незрячий, нечеловеческий взгляд сквозь опущенные каменные веки.

– Фу, как смотрит… – ёжится Люська.

Отцы поскорее проходят мимо каменного столба.