Географ глобус пропил

– Ты-то сам как к Наде относишься?

– А как можно долго жить с человеком и не любить его?

– Интересно, как она с тобой спит…

– Никак. Может, потому она и зверствует. Хоть бы любовника себе завела, дура…

– Да-а… – закряхтел Будкин. – И чего делать будешь?

– А ничего, – пожал плечами Служкин. – Не хочу провоцировать её, не хочу ограничивать. Пусть сама решит, чего ей надо. Я заранее со всем согласен, если, конечно, это не ерунда. Жизнь-то – её.

– Ой, Витус, не доведёт это тебя до добра…

– Сам знаю. В конце концов я во всём и окажусь виноватым. Такая уж у меня позиция: на меня всё свалить легко. Однако по-другому жить не собираюсь. Я правильно поступаю, вот.

– Может, и правильно, – подумав, кивнул Будкин, – вот только, Витус, странно у тебя получается. Поступаешь ты правильно, а выходит – дрянь.

– Судьба, – мрачно хмыкнул Служкин.

– Эй, парень, станция-то ваша…

Служкина тормошил дед, занимавший скамейку напротив. Служкин расклеил глаза, стремительно вскочил в спальнике на колени и выглянул в верхнюю половину окна – нижняя толсто заросла дремучими ледяными папоротниками. Мимо электрички по косогору увалисто тянулись серые кособокие домики Валёжной.

– Атас, отцы!.. – заорал Служкин. – Валёжную проспали!..

Отцы в спальниках полетели со скамеек на пол.

Пустой вагон был полон белого известкового света. Электричка завыла, притормаживая, и под полом вагона инфарктно заколотилось её металлическое сердце. Динамики лаконично квакнули: «Валёжная!»

Заспанные, со съехавшими набок шапочками, в расстёгнутых куртках и задравшихся свитерах, отцы лихорадочно заметались по вагону, сгребая в ком свои спальные мешки, шмотки, раскрытые рюкзаки.

Служкин взгромоздился на скамейку и крикнул:

– Выбрасывайте всё как есть! Потом соберём!..

Электричка встала. В тамбуре зашипели разъезжающиеся двери. Запинаясь друг об друга, налетая на скамейки, теряя шмотки и размахивая незавязанными шнурками лыжных ботинок, отцы ордой кинулись к тамбуру. Из раскрытых дверей электрички рюкзаки и спальники полетели прямо в сугроб на перроне.

– Тютин, держи двери! Деменев – на стоп-кран! Овечкин, Чебыкин – за лыжами! Бармин, проверь вагон! – командовал Служкин.

– Не успеем, Виктор Сергеевич! Не успеем же! – стонал Тютин.

Овечкин и Чебыкин схватили по охапке лыж и палок, с грохотом поволокли их в тамбур. Бармин, как пловец, нырнул под скамейки за потерянными варежками. Служкин жадно пожирал глазами вагон – не осталось ли чего?

– Уходим! – крикнул он, как партизан, подорвавший мост.

Они горохом высыпались из тамбура в сугроб. Двери зашипели и съехались. Электричка голодно икнула, дёрнулась и покатилась. Рельсы задрожали, а вдоль вращающихся колес поднялась искристая пыль, слоями снимающаяся со снега.