Капитуляция

 — Джек сделал всё возможное, чтобы произнести это насмешливо, хотя на самом деле чувствовал себя совсем иначе.

— О нет! Тебя отвергли? — Лукас не мог поверить своим ушам. Ты выглядишь очень расстроенным.

— Никто меня не отвергал! — с жаром возразил Джек. — Просто уму непостижимо, что богатый муж оставил её без средств к существованию! Но сейчас у меня нет времени, чтобы играть в рыцаря в сияющих доспехах и спасать её.

— Ты не в своей тарелке из-за женщины! Подумать только! Ты уверен, что это не она тебя отвергла? И о ком, скажи на милость, мы говорим?

— Это я отверг её, — твердо произнес Джек. Но вдруг ему вспомнилось то, как он покидал Розелинд и какой потрясенной и несчастной она была. — Мы говорим о графине д’Орсе. И, Лукас… У меня нет ни малейшего желания попадаться на этот крючок. — Помолчав, он добавил: — Независимо от того, как она красива и насколько отчаялась.

— С каких это пор ты способен попасться на крючок женщины? — удивился Лукас.

Джек угрюмо взглянул на него. Возможно, пришла пора быть честным если не с братом, то хотя бы с самим собой.

— Четыре года назад я вывез её из Франции, вместе с мужем и дочерью. Вся проблема заключается в том, что я не смог забыть её тогда и, боюсь, не могу забыть сейчас.

Трактир «Черный вереск» был набит битком; все столы оказались заняты. По всей видимости, в этот пятничный вечер множество живущих по соседству деревенских мужчин заглянуло сюда на кружку эля. Отовсюду доносились громкие, резкие отголоски разговоров. Табачный дым так и носился в воздухе.

Эвелин неловко поерзала на стуле. Её не заботила ни эта толпа, ни человек, ради встречи с которым она пришла сюда. Это был очень крупный темноволосый мужчина в полосатом свитере с надетым поверх жилетом. За жилетом виднелись пистолет и кинжал. Черные брюки мужчины были заправлены в сапоги. Он был небрит, носил серьгу в ухе, а во рту чернел один из передних зубов.

А ещё от него исходил острый запах, и отнюдь не моря. Эвелин подумала, что этот человек наверняка не мылся целый месяц.

С момента её напряженной встречи с Джеком Грейстоуном прошло несколько дней. Эвелин по-прежнему отказывалась верить в произошедшее: и в то, что она поцеловала его, и в то, что он её отверг. И о чём она думала? Как могла вести себя так, пребывая в трауре? Как он мог оказаться таким неотзывчивым? Таким безразличным к её бедам? Да ещё и обвинил её, назвав опасной! Эвелин никак не могла понять, что же он имел в виду.

А ведь все эти годы она втайне восхищалась Грейстоуном, считая его героем!

Но Эвелин чувствовала себя оскорбленной его отказом, равно как и тем, что он посмел судить её. Это было несправедливым, хотя она и без того не понаслышке знала, что жизнь редко бывает справедливой.