Хозяйка Мельцер-хауса

Когда он впервые поделился своей идеей с Мари, она нахмурилась, однако потом, поняв, насколько Пауль серьезно к этому относится, согласилась.

– Я очень благодарен тебе, Пауль, – протяжно промолвил фон Клипштайн. – Ты настоящий друг, возможно, самый добрый и бескорыстный из всех, кто у меня когда-либо был. Я подумаю над твоим предложением.

Пауль почувствовал облегчение. Он помог раненому встать и довел его до кровати, чтобы тот мог отдохнуть. Направляясь к выходу, он снова посмотрел на часы. Почти полдень. Сейчас они вместе пообедают, потом в последний раз он сходит с отцом на фабрику, посмотрит заказы, разберется с бухгалтерией, пройдется по цехам и, наверное, почувствует себя чужим среди работниц.

Он понаблюдает за военнопленными, за тем, как те бросают уголь в печи и таскают тяжеленные ящики. Как бы ему хотелось как можно раньше вернуться домой и часок-другой побыть наедине с Мари. Конечно, дети всегда были с ними, ведь они одна семья. Его дети, которые даже не могли сказать ему «папа»…

Пока Пауль шел на фабрику, он почти не чувствовал пронизывающий насквозь холод. Мари… Как она справлялась со всем? Родители, дети, фабрика, а теперь еще и Китти.

Все держалось на ней. Разве он не обещал перед алтарем быть всегда рядом с ней, защищать и беречь ее, носить на руках? Какой циничный фарс! Он ничего не мог для нее сделать, кроме как написать несколько писем. Он ни разу по-настоящему не был с ней за все проведенные вместе ночи. Это далось ему с большим трудом, но он не хотел, чтобы в это тяжелое время она опять забеременела.

Он был солдатом, пришельцем в собственном доме, больше не причастным к судьбе своих близких.

И все же именно благодаря им он мужественно держался в этой жестокой битве не на жизнь, а на смерть.

II. Сентябрь – декабрь 1917 года

В комнате было темно, хоть глаз выколи, но Ханна не решалась включить лампу и посмотреть на циферблат будильника. Она неподвижно лежала на спине, пытаясь уловить далекие удары часов на башне Святого Макса, что было довольно легко сделать, когда ветер дул в их сторону. Однако громкий храп Йордан заглушал все остальные звуки. Преисполненная ненависти к ней, Ханна слушала, как с хрипом танцевало мягкое нёбо у нее во рту, как она протяжно свистела на выдохе, как усердно причмокивала, когда на мгновение сбивалась с ритма.

Как отвратительно спать в одной комнате с этой старой каргой. От ее матери, царство ей небесное, обычно пахло спиртным, но храпела она редко, да и такого дурацкого ночного чепчика с кружевами она не носила.

Ханна решила, что уж лучше выйти слишком рано, чем слишком поздно. К счастью, дождь шел несильный, небо было затянуто облаками, и луна, которая могла бы выдать ее, еще не выглянула.