Хозяйка Мельцер-хауса

Об изобретении ватерклозета здесь, в деревне, похоже, не слыхивали. Гумберт уединился в уголке, встав спиной к коровам и сослуживцам, и расстегнул ширинку. Он думал, что хотя бы сейчас его оставят в покое, но не успел он справить свою нужду, как кто-то так резко хлопнул ему по правому плечу, что он слегка забрызгался.

– А где твой клубничный джем? – задал вопрос Юлиус Кернер. – А масло?

– Нет, масло все, кончилось.

– Уже все? Какая жалость! Эй, Яков! Это ты вчера получил посылку? С маслом?

– Нет, масла не было. Была колбаса. И паста из анчоусов.

– Фу, ты! Паста из анчоусов!

Гумберт торопливо привел в порядок свою одежду. Джем у него был спрятан в карман куртки, Брунненмайер положила его в жестяную банку. Ах эта Фанни Брунненмайер, если бы не она – кто бы писал ему письма, отправлял посылки – тогда уж он точно бы повесился на первой встречной потолочной балке. В Винегеме они повесили двух саботажников-бельгийцев, это было ужасное зрелище: наверное, он навсегда запомнил их посиневшие лица и вывалившиеся изо рта языки.

Четверо немецких солдат, ступая по коровьему навозу, направились в крестьянскую избу, где их уже ждал завтрак. Не сразу, а только спустя пару дней до Гумберта дошло, что у этой семьи была одна-единственная комната – и эти люди делали там все: ели, спали, любили, рожали и умирали. Тут же промеж ног бегали куры, на сундуке у печи лежал старый кот, а под столом сидел плешивый пес – в надежде, что и ему что-нибудь перепадет. За столом было тесно, семья большая: отец, мать, две старшие дочери, три девочки-подростка, два сына, двенадцати и пяти лет, и последний ребенок – двухгодовалая миловидная белокурая девочка. У всех были круглые лица и светлые гладкие волосы, это были добрые люди, они безропотно повиновались, когда у них разместили немецких солдат, и те уселись за их стол, как будто они были их близкими родственниками. На столе был кофе с молоком, немного масла, а джем, колбасу и что там было еще на бутерброды выкладывали на стол солдаты – из того, что им присылали из дома. И хотя Гумберту мешали трапезничать грязь и запах из коровника, наполнявший весь дом, сама еда была сносной. Вообще все за столом можно было назвать сносным, если только закрыть глаза на то, что здесь никто не пользовался ни ножом, ни вилкой, все преспокойно облизывали пальцы, чавкали, рыгали и некрасиво причмокивали кофе.

Самый настоящий ад начался позже. Изо дня в день, около семи часов – с ужасной немецкой пунктуальностью – Гумберт со своими товарищами должен быть в одной из конюшен, которых здесь было несколько, с этой целью переоборудовали разные постройки. Конюшня, где несли дежурство Гумберт и его товарищи, раньше была классной комнатой деревенской школы. Добираться до нее приходилось в любую погоду – и в дождь, и в ветер.