Комната страха

В подвал практически не доносилось никаких звуков, и, что делается наверху, никто не знал. Однако в какой-то момент ему определенно показалось, что он слышит отдаленный шум автомобильного мотора. Потом шум оборвался, и опять наступила тишина.

Приуныл даже Тюрин. Он начинал подозревать, что его драгоценная жизнь не является для его соратников такой уж драгоценной, а положение узника, прикованного к стене, бодрости не добавляло.

Примолк и неунывающий Крячко. Ожидание и неизвестность подействовали даже на его цельную натуру. О Синицыне и говорить нечего – он метался по подвалу, как тигр в клетке, время от времени бросая в сторону Гурова уничтожающие взгляды.

Напряжение накапливалось.

И вдруг из отдушины послышался голос Сумского. На этот раз он был предельно строг и официален.

– Господа сыщики, будьте внимательны! Сейчас к вам спустятся. Не делайте глупостей – помните, что ваши товарищи в наших руках. Мы хотим с вами поговорить.

Голос его внезапно оборвался, будто радиоприемник выключили.

Примерно через минуту все услышали, как гремит замок входной двери. Гуров знаком приказал Синицыну, чтобы тот взял под наблюдение противоположный выход, а сам, подняв автомат, укрылся за генератором.

Крячко с «береттой» наготове пристроился в другом углу.

Дверь открылась. И в подвал ввалились четыре накачанных молодых человека с пистолетами в руках. Они толкали перед собой Самохина, Черкасова и шофера Гришу. Все трое были в наручниках. Лица у обоих оперов были мрачны, как туча, а Гриша едва не плакал. Вся эта компания выстроилась по обе стороны двери, а вперед вышел невысокий, но крепенький, как боровок, человек, слегка похожий на императора Бонапарта, каким его рисуют в учебниках истории, и уже знакомым, но без помех усилителя голосом сказал:

– Сразу предупреждаю – ваших дружков пристрелят первыми, если вы начнете дергаться.

Осознайте этот факт хорошенько. Осознали? Значит, попробуем поговорить.

Он отступил в сторону, а через порог шагнул еще один. Этот господин был высок и осанист, широкая мясистая физиономия имела выражение бесконечной самоуверенности и презрения к окружающему миру. Глаза смотрели холодно и угрожающе.

Отлично сшитый светло-серый пиджак едва не лопался на могучих плечах. На квадрат в геометрическом смысле он не походил нисколько, но Гурову подумалось, что это прозвище подходит ему, как никакое другое, – был в нем многозначительный подтекст, выражающий, может быть, его незатейливую и несгибаемую внутреннюю суть. Внутри этот человек действительно был плоским и однозначным, как квадрат.

– Значит, так! – провозгласил он безо всякого вступления булькающим презрительным голосом.