Курсант. На Берлин

Все предельно понятно.

— Хорошо. — Шульгин кивнул. — Каких действий вы ждете от меня и когда Вениамин вернется к семье?

— Вернется ровно в тот момент, когда мы поймём, что настало время. И вы должны помнить о сыне. Если что-то в вашем поведении покажется нам подозрительным… — Я многозначительно замолчал, выдерживая паузу. Затем продолжил. — А требуется… Завтра в доме одного из эмигрантов, достаточно известного в определенных кругах человека, состоится прием. Я должен быть там. Вместе с вами. Насколько мне известно, вход на мероприятие ограгичен узким составом приглашенных из-за присутствия некоторых персон. Вы представите меня как хорошего друга семьи. Как человека, заслуживающего доверия. На сегодня это все. Думаю, разумно оставить вас в одиночестве, чтоб вы имели возможность предатся размышлениям.

Собственно говоря, на этом закончился наш разговор. Единственное, что еще было добавлено с моей стороны, это — название гостиницы, где я проживаю, и очень короткая версия возможного знакомства с Шульгиным. Учитывая мой прямо скажем, юный возраст, за основу взяли родителей. Мол, отец и мать имели дружеские отношения с Шульгиным. В бо́льшей мере, с его детьми. В принципе, от правды это было не сильно далеко. Они действительно могли дружить, мои родители и сыновья Василия Витальевича. А проверить сейчас данный факт невозможно.

Закончив беседу, я, не дожидаясь Куусари, шустро откланялся. Зачем нервировать Шульгина своим присутствием? Он и без того не особо этому рад.

И вот именно наш разговор отчего-то не давал мне заснуть. Долго не давал. Конечно, все, что я говорил — это была заготовка, которую мы предварительно обсуждали с Шипко. Особенно про взгляды Василия Витальевича на политические и общественные процессы в Европе. Но дело не в этом, конечно. Не в самом разговоре.

Хоть убейся, перед глазами маячило это его бледное лицо и взгляд, в котором на долю секунды мелькнула надежда, что сын к нему вернётся. Шульгин поверил мне. Поверил… Интересно, конечно. Видимо, действительно каждый судит окружающих по себе. В общем, заснул я с ощущением говнястого осадка на душе.

В итоге поспать удалось не больше трех часов, когда в номер начали ломиться.

Стук в дверь повторился, только уже более настойчиво. Я перевернулся на другой бок, положил сверху подушку, прямо на ухо, и попытался снова задремать.

Ясное дело, начальник сыскной полиции отличается ослиным упрямством, поэтому он не уйдет. Но вскакивать и бежать к двери, чтоб открыть ее для упрощения задачи господина Риекки, я не собираюсь. Пусть поработает, в конце концов. А то все ему как-то легко достаётся.

— Витцке, открой. — Послышалось из коридора.

Судя по напряжению, звучавшему в голосе, Эско с гораздо бо́льшим удовольствием заорал бы, но не может.