Не прощаюсь

Снова проклятый месяц октябрь, но у них тут никак не начнется осень, всё длится и длится нескончаемое бабье лето, и каждый день парадиз, голубеют безмятежные Альпы, золотится равнодушное озеро. Чужая, открыточная, бессмысленная красота.

Мона не любила Швейцарию, называла ее «Швейцарской». Жизнь в швейцарской, под лестницей – вот что такое эта ваша Женева. Но ничего не попишешь, ребенку нужна бабушка. Особенно если мать у ребенка кукушка, которая с утра до вечера кукует, кукует, и только о себе: Куу-Куу, Куу-Куу.

Это у них с Масой недавно был разговор.

Что правда, то правда. Если б Мона была одна, она, наверное, до сих пор сидела бы в Севастополе, надеясь на чудо. Но в Крым примчалась мать и увезла ее, раздутую и студенистую, как медуза, «рожать в нормальных условиях».

– Я никудыфная мась, – со вздохом сказала Мона, стоя в ванной и глядя на себя в зеркало. Изо рта торчала зубная щетка. Лицо было тусклое.

Александр Эрастович проживал здесь же, в Женеве, у бабушки с дедушкой. Мона ходила к сыну в гости. Когда чувствовала, что в состоянии улыбаться. Потому что когда человеку неполных два годика, ему нужно улыбаться. Ну или хотя бы не реветь, когда он поднимает на тебя глазки, и они такие же синие, как у…

Сегодня опять не пойду, поняла Мона и вздохнула. Залезу-ка лучше обратно в кровать. Пока погода не наладится.

Она закрутила кран и услышала, что в дверь стучат. Деликатно, но настойчиво. И, видимо, уже давно. Маса.

– Сейчас! – отозвалась Мона, медленно надевая халат.

– Я принес вам булочек и газету, госпожа, – сказал японец. Вид у него сегодня был необычный. И что газету принес, тоже странно. Мона никогда не заглядывала в газеты. Ее совершенно не интересовали новости.

«В Лозанну прибыла миссия из красной Москвы с целью добиться для России статуса полноправного участника грядущей международной конференции по черноморским проливам. Это первый официальный демарш большевистской дипломатии со времен…»

Дальше читать не стала.

Маса ткнул пальцем в самую нижнюю строчку.

– Военный руководитель делегации. Видите?

– …Ты знаешь, где они остановились? – спросила Мона после долгой паузы. Залезать обратно в кровать ей расхотелось.

– В отеле «Бориваж-палас».

Угловой номер «люкс» лучшей лозаннской гостиницы выходил окнами на эспланаду и озеро. Это был один из самых знаменитых видов в мире, но ладный военный в отлично сидящем френче с малиновыми «разговорами» не обращал на чудесный бельвю никакого внимания. Он сидел за письменным столом и быстро писал на бумаге мелким, удивительно аккуратным почерком.

– Да? – сказал он, приподняв голову с идеальным пробором.

Скрипя лаковыми сапогами, вошел помощник, высокий брюнет, такой же подтянутый, как начальник.

– Товарищ комкор, к вам посетительница.