Нерушимый 7

Мы с минуту сидели молча, наблюдали, как возле фонаря с жужжанием, будто маленькие бомбовозы, летают блестящие черные жуки. Падают в песочницу и снова взлетают к свету.

— Но ты права. Пока можешь скрывать дар — скрывай.

— Дед говорил, что Тирликас бээровец, я его боюсь, — призналась Рина. — Он может меня почуять?

Теперь ясно, почему Рина так отдалилась: ее пугал Лев Витаутович.

— Нет, — качнул головой я. — Он из сенсориков — то есть сильных и ловких. А если заметит, что ты его избегаешь, вот тогда может заинтересоваться.

— Хорошо. А я уж увольняться собралась.

Столько всего хотелось ей рассказать! Но я молчал, потому что информация может быть опасной для самой Рины. Пусть поживет спокойно.

Думал, она обрушит на меня шквал вопросов, но нет, ее любопытство ограничилось тем, сколько нас, чем самородок отличается от одаренного и что умею я. Ответ она получила на первые два вопроса и более-менее успокоилась, притихла, положив голову мне на плечо.

Я зевнул. Растрепанные волосы Рины щекотали шею, в траве на одной ноте пел сверчок, вдалеке шелестели автомобили. По телу разлилась усталость, а в голове осталась единственная мысль: я не выдам Рину, никому о ней не расскажу. Пусть они с Микробом не знают друг о друге. Чем меньше людей в курсе, пусть даже это надежные люди, тем лучше.

Усталость взяла свое — я зевнул так, что слезы навернулись. Научил Рину прятать мысли, рассказал, как разжигать внутренний огонь, еще раз зевнул и почувствовал себя акушеркой. Вот только акушерка приняла роды — и свободна, все заботы о младенце на матери, а я чувствовал ответственность за Рину.

— Тебя проводить домой? — спросил я.

— Нет, тут рядом, — мотнула головой она, — а если вдруг какой желающий показывать, хи, так я его…

Я посмотрел на Рину пристально, больше всего на свете она сейчас хотела не быть одной, и дело тут не в уличных хулиганах. Девушка смолкла, моргнула пару раз и прошептала беспомощно:"

"— Проводи. Только Мика заревнует, обидится на тебя.

Зачем она борется со своими желаниями? Боится показаться слабой?

Жила Рина в десяти минутах ходьбы и всю дорогу извинялась, как ей неловко. У подъезда пятиэтажки, где она жила, я обнял Рину. Девушка казалась слабой и маленькой, я не удержался и поцеловал ее в макушку.

— Все, беги. Ко мне утром Тирликас приедет, нужно хоть немного выспаться.

Домой я возвращался трусцой, а в голове крутилось: «Я придумал тебя, придумал тебя. От нечего делать во время дождя».

Тихонько открыв дверь квартиры, я на цыпочках вошел в коридор, рассчитывая, что сейчас, в начале второго, все уже спят — а хрен там! За столом на кухне, при свете торшера сидел Погосян, излучая тягостное уныние. Посмотрев на меня, как Цезарь на Брута, он сказал:

— Не ожидал от тебя.