Одна ночь в Венеции

Даже когда платье переделывали согласно ее желанию, она все равно находила повод для недовольства. – Владелец модного дома секунду молчал и вдруг добавил, проницательно глядя на Амалию: – Ее счета оплачивал покойный граф Ковалевский.

– Но больше она у вас не одевается?

– Нет. Граф к ней охладел, и…

«Похоже, счета больше некому оплачивать», – мелькнуло в голове баронессы.

– Полагаю, я должен рассказать вам кое-что о графе Ковалевском, – продолжил Дусе. – Учтите, меня там не было, всю историю я знаю только со слов мадемуазель Оберон. Она была просто шокирована тем, что произошло. Итак, мадам Туманова приехала на примерку в сопровождении своего родственника.

– Что за родственник?

– Понятия не имею, по правде говоря. То есть дама представила его мадемуазель Оберон как родственника – кузена или что-то в таком роде. Молодой человек лет двадцати или чуть больше, ничем особенно не примечательный. И вот мадам Туманова надела платье, вышла из кабины и заговорила со своим спутником, очевидно, спрашивая его мнения.

– Разговор велся по-русски? – спросила Амалия.

– Да. Они перекидывались репликами, смеялись… словом, вели себя довольно непринужденно. Вдруг дверь распахивается так, что чуть не слетает с петель, и в примерочную с тростью в руке влетает граф Ковалевский. Мадемуазель Оберон поначалу его даже не узнала, настолько лицо у него было искажено яростью. Мои-то служащие привыкли видеть графа спокойным, улыбающимся и слегка ироничным, а тут…

– Понимаю, – кивнула баронесса. – Что было дальше?

– Граф стал кричать, замахнулся тростью на молодого человека, который весь сжался. Вид у кузена мадам был в те мгновения весьма жалкий, как сказала мадемуазель Оберон. Неожиданно между мужчинами встала госпожа Туманова, которая попыталась урезонить своего любовника. Но тот продолжал возмущаться и кричать на юношу. Госпожа Туманова, очевидно, не выдержала и тоже стала на него кричать. И вдруг граф ударил ее по лицу так, что она упала. Мадемуазель Оберон совершенно растерялась и не знала, что предпринять. У нее только в голове мелькнуло, что будет жаль, если платье испачкается, оно было такое красивое…

– Я думаю, реакция вполне естественная, если учесть, как служащая предана вашему дому, – заметила Амалия.

– О да. Словом, сцена вышла крайне некрасивая. Мадам Туманова стала всхлипывать – чрезвычайно трогательно, как уверяет мадемуазель Оберон, так что даже дикарь и тот бы расчувствовался. Граф схватился за голову и выбежал за дверь. Но внизу объявил мадемуазель Беттине, что это последний туалет мадам, который он согласен оплатить, а более отныне не имеет к ней никакого касательства. Как только граф скрылся за дверью, мадам перестала плакать.