Открывашка и пробой

 — «Семерка» сверху за пиромантию — если где беда большая случится, меня на подмогу выдернут, в запасе числюсь. И три — за ранения боевые, — расстегнул китель, оттянул ворот тельняшки и показал круглые шрамы на левом плече и правой грудине.

— Бандитская пуля? — предположил я.

— Именно! — хохотнул он. — Гену посильнее в войсках потрепало, но у них регенерация хорошая — даже конечности отрастают.

— Американцы рассказывали, — кивнул я. — Джиму жук ноги по середину бедра отгрыз, полгода отращивал.

— П****т, — отмахнулся КГБшник. — Ген, у тебя рука за сколько выросла?

— Недели три, — ответил физрук.

— Видишь! — с улыбкой развел руками Тимофей. — Американцам верить, Андрей, последнее дело. Что еще рассказывали?

Я кратко пересказал.

— Нормально, — оценил КГБшник. — На жалость давят, но в меру — тут преувеличили, там усилили. В целом — так все и есть, хреново в Америке оборотням. Да везде хреново, у нас еще по-людски. Рудименты социализма, — развел руками. — Раньше даже плакаты рисовали тематические: «оборотень такой же человек». Терпеть, сука, нацистов не могу — мы вон с Геной росли, пробоем одним накрыло, он меня в зубах вытащил, — закатав рукав, показал россыпь старых шрамов на правом запястье. — Чуть не отгрыз, но я свой долг помню.

— Покраснею щас, — фыркнул физрук.

— А вы что, младше Константина Викторовича? — удивился я.

— Младше, — кивнул Геннадий Петрович. — Его в армии потрепало сильно, целителю пришлось поработать — вот, помолодел на десяток лет. Мне так не повезло, — ухмыльнулся.

— Н***й такое везение, — фыркнул Тимофей.

Оборотни вернулись и доложили: не кончается лес. Назначив операцию по обустройству базы и переносе добра на завтра, мы отправились дальше.

Следующий пробой выплюнул нас в океан. По возвращении КГБшник высушил нас потоками теплого воздуха, и мы двинулись дальше. Шагнув в пробой, я приземлился ногами на металлический пол и обомлел — в огромном помещении, у металлических стен, стояли клетки с жуками. По мозгам ударила волна боли, я схватился за голову и рухнул на колени.

Время, пространство, мысли, даже собственное «я» — всё исчезло, сменившись дарующей блаженство пустотой и ощущением единства с теплой, охотно делящейся вкусными питательными соками, биомассой. Останься у меня желание думать, я бы сравнил эти ощущения с тем, что испытывает младенец в материнской утробе. Но думать не хотелось — хотелось остаться в этом состоянии навсегда.

Пустота в голове никуда не делась, но радость единства с биомассой исчезла.