Пепел прошлого (СИ)

Я выжала себя, как мать, как человек, как врач… Я подписала разрешение и умчалась вон из больницы, чтобы вдохнуть свежий воздух, не наполненный приторным запахом лекарств.

Недоумевающие служители проходили мимо, внимательно поглядывая на безмолвно рыдающую женщину в белом медицинском халате. Кто-то останавливался, пытался заговорить, но, натыкаясь на отсутствующий взгляд карих глаз, проходил мимо, боясь заглянуть глубже. Все понимали, что я пришла сюда не за человеческой помощью, не за их поддержкой или ободряющим словом, я пришла за тем, что действительно могло помочь разбитому сердцу матери — за верой. Мне не нужны были люди, устала от горестных взглядов. Мне просто нужен мой сын!

— Дочка, — батюшка в простой балахонистой рясе сел рядом, громыхая в давящей тишине покатых сводов крестом на груди.

— Батюшка, — я приложилась сухими губами к его морщинистой руке.

Старик молчал, окутывая меня всепонимающим, не требующим объяснения взглядом. Его пальцы крепко сжимали мои трясущиеся руки, впуская в озябшее тело немного светлого и уютного тепла.

Я вспомнила его сразу. Именно он крестил моих малюток несколько лет назад. Бабуля, обычно очень спокойная и тактичная, была неумолима в своем желании окрестить внуков. Именно этот священнослужитель омывал светлые головы моих ангелочков в белоснежных рубахах, именно его жилистые руки описывали в воздухе святой символ веры…

— Батюшка, — слезы побежали по щекам непрекращающимся потоком. В горле саднило, а на языке вспыхнул привкус горечи. — Я попалась, батюшка… Попалась в ловушку, что уготовила для себя много лет назад. Сбежала, как преступница какая-то! А теперь? Теперь мне нужна помощь того, кого я предала! Как мне ему все рассказать? Как признаться, что, педантичная в работе, в жизни я оказалась несостоятельной?

— Ты говори, дочка, говори. Не со мной, а сама с собой. А главное — верь, — старик прищурил добрые, уже ставшие бесцветными, глаза.

Его большая мозолистая ладонь легла мне на лоб, чуть сдавив пальцами. Батюшка выдохнул и стал что-то тихо шептать, приводя меня в некое замешательство. Я не знала, как на это реагировать, и просто закрыла глаза, пытаясь расслабиться. Вокруг нас ходили люди, чьи голоса стали превращаться в неясный, монотонный шум. Я слышала только свое дыхание, биение сердца успокаивалось, а легкие, до этого сжатые в спазме, расправились, позволив вдохнуть воздух полной грудью. Сухая ладонь батюшки была теплой и невесомой, а тихий голос, шепчущий молитвы, стал для меня маяком, к которому я брела, вглядываясь в свои страхи. Я вздрагивала, ужасаясь множащимся теням, но продолжала брести на его успокаивающий шепот.